В душе зреют думы, те думы не выдам
Ни гордому миру, ни песне родной.
Их речью людской передать невозможно…
Они словно грезы светлы и легки,
Для неба святого их тайны ничтожны,
Для мира земного они велики.
К.М. Фофанов. Пленен я невольно таинственным видом… (1880) //
Выписки В.Э. Борисова-Мусатова из
стихотворений К.М. Фофанова с собственными перефразировками (1901)

ВОСПОМИНАНИЯ И МЕЧТЫ

Воспоминания играют одну из основополагающих ролей в формировании поэтического образа, будь он выражен вербально или визуально. Сохраняя реальный импульс человеческой личности, они окружают жизнь аурой невозвратности, придающей ей особое – духовное – измерение. Однако переживание воспоминаний как процесса пробуждения памяти души не всегда обращено к прошлому. В творческом наитии «воспоминания» приходят и из той области «тоски по идеалу», тоски по чему-то неведомо прекрасному, предчувствуемому в мечтах, которая предвосхищает будущее, позволяя выразиться ему в новых произведениях искусства. Художественная вселенная Виктора Эльпидифоровича Борисова-Мусатова (1870–1905) имела в своем генезисе подобную поэтически-ретроспективную логику рождения образов. В качестве творческой парадигмы она реализовалась в искусстве большинства мастеров символизма конца XIX – начала XX века, нося при этом глубоко индивидуальный характер и визуально неповторимый пластический язык.

«Грёзовидец» – одна из наиболее точных характеристик для Виктора Борисова-Мусатова. В его художественном мире сюжетные и пространственно-временные ориентиры, связанные с реальными пейзажными мотивами (преимущественно усадебными, вдохновленными поездками в Слепцовку, Зубриловку, Введенское, в дубовые леса урочища Черемшаны, последними днями жизни в Песочном), преображены воздействием идеалистических устремлений внутренней жизни. Выходя за границы бытового времени, мечты Борисова-Мусатова никогда не были беспочвенным вымыслом. Прежде всего они опирались на волевой потенциал цельной личности, которая была заложена в художнике от рождения. Какие бы акценты не ставили мы в процессе анализа источников формирования образной системы того или иного мастера, отводя решительную роль «духу времени», стилистическим концепциям эпохи, образованию, школе, эстетическим течениям и даже моде, личностный фактор, синтезирующий все эти влияния, оказывается первостепенным. Долгое время решающим этапом в сложении новаторских аспектов творчества Борисова-Мусатова, развивавшего стилистические принципы модерна в России, считался период его обучения в Париже – главном центре притяжения для художников второй половины XIX – начала XX века (с середины осени 1895 года по весну 1898 года Борисов-Мусатов с перерывами занимался в мастерской Фернана Кормона). Однако, нисколько не умоляя влияния парижских впечатлений на рост профессионального мастерства художника, самобытность творческого метода Борисова-Мусатова заявляет о себе еще до его первой поездки за границу. Данный факт заставляет более пристально взглянуть на фундаментальные причины сложения индивидуально узнаваемой визуальной поэтики художника. Особое значение в интересующем нас контексте имеет одна из ранних акварелей Борисова-Мусатова, более чем на столетие выпавшая из поля внимания исследователей его творчества.

ИСТОРИЯ СОЗДАНИЯ И ОПИСАНИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

В 2016 году во время работы с личными бумагами Виктора Борисова-Мусатова в Отделе рукописей Русского музея автором этих строк была найдена маленькая акварельная работа художника, до этого момента остававшаяся неизвестной (фрагмент разворота листа из «Различных записок и набросков В.Э. Борисова-Мусатова»). Интересно отметить, что акварель была обнаружена в той же папке, в которой хранятся и наброски более позднего монументального замысла Борисова-Мусатова – цикла росписей-элегий «Времена года», разрабатывавшегося им во второй половине 1904 – начале 1905 года по заказу Ф.О. Шехтеля для особняка А.И. Дерожинской в Москве.

В образном решении небольшой акварельной миниатюры, созданной в 1895 году на развороте листа, прослеживаются характерные для художника принципы визуализации его поэтического видения мира – мира как видения-воспоминания, видения-предчувствия. Метафорически выражая символистскую тему грезящей души, иконографический строй работы Борисова-Мусатова синтезирует два регистра измерения земной жизни – физически реальный, созерцаемый извне, отраженный в пейзаже, и осязаемый лишь внутри, призрачно неуловимый, духовный. Выражением этого предчувствуемого мира служит мираж – четыре раза повторенный абрис женской фигуры. Принцип повтора будет характерен и для эталонных произведений Борисова-Мусатова зрелого периода, таких как «Изумрудное ожерелье» (1903, ГТГ) или «Реквием» (1905, ГТГ), в котором мастер калькировал фигуры.

Кроме того, в наброске из собрания Русского музея очевидны повышенная декоративная и содержательно значимая роль ритмического начала, текучесть и плавность линеарного рисунка, тонко срежиссированная колористическая гамма, в которой солируют два наиболее близких палитре Борисова-Мусатова тона – голубой и розовый. Следует отметить, что декоративность в маленькой акварельной «утопии» Борисова-Мусатова имеет и вполне функциональное значение. Судя по оставленному в композиции прямоугольному окну чистой бумаги, куда органично вписываются стихотворные строчки, данный набросок мог служить эскизом календаря, поздравительного адреса, афиши или открытки.

Легко узнаваемый «мусатовский» женский тип, отчасти восходящий к идеализированным чертам возлюбленной художника (с 1902 года – жены) – Елене Владимировне Александровой, воплощает его индивидуальную трактовку понятия «Вечной женственности». Создавая акварель летом 1895 года в Алупке, Борисов-Мусатов переживал счастливое время первой влюбленности и молодости, открывавшее беспредельный горизонт творческим предчувствиям, которым художник остался верен до конца своей жизни: «…не разрушайте мой мир грез. Ведь я им живу, и он для меня лучший из миров»; «ведь, право, мы мечтатели, верящие в свои миражи, созданные из ничего», – неоднократно варьировал мысль Борисов-Мусатов.

В.Э. Борисов-Мусатов. Изумрудное ожерелье. 1903–1904. Холст, темпера, масло. 125 × 214,3. Государственная Третьяковская галерея, Москва

Вильям Дегув де Нункве. Павлины. 1896. Бумага, дублированная на холст, пастель. 59,5х99. Королевский музей изящных искусств Бельгии, Брюссель

У Борисова-Мусатова, как и у других художников модерна, тема незримой возлюбленной имеет сложные внутренние подтексты, напрямую связанные с выделением стержневого поэтического начала в реальной природе вещей. Подобное умонастроение было присуще и другим мастерам символизма. Особенную близость к мусатовской поэтике неосязаемого, отразившей ностальгию по воображаемым воспоминаниям, можно обнаружить, например, в стихотворных образах бельгийского художника Вильяма Дегува де Нункве. Автор ночных ноктюрнов и тонких живописных элегий, Дегув де Нункве, как и русский мастер, стремился превратить страницу холста в поэтическое видение иного мира:

Вокруг дома мечты обитают,
ночь синеет, чтоб звезды рассыпать;
но два глаза мои заключают
правду ту, что от тленья укрыт я.

И когда вдруг рассвет на газоне
ожерельем ракушек сияет,
вижу я, что союзников снова
он в цветах обретает.

Я иду от равнины к высотам,
что в душе и на сердце хранимы;
я иду без подсказок и четок,
вера эта надеждой живима.

Мне оттуда приходит порою
тень волнующих ликов любимых;
меж газоном и мной она стынет:
облаками сплетенный венок...
(Degouve de Nuncques W. De l'horizon à la pelouse, перевод с фр. – О.С. Давыдовой)

. В.Э. Борисов-Мусатов. Без названия (набросок). 1895. Бумага, акварель, тушь, карандаш. 12,8х8,2; 23х38,2. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург. Фрагмент

В.Э. Борисов-Мусатов. Гармония. 1900. Холст, темпера, масло. 162 × 90,5. Государственная Третьяковская галерея, Москва

Поэтическую логику нельзя не почувствовать и в общей музыкальности пейзажной атмосферы акварели Виктора Борисова-Мусатова. Музыкально-поэтический синтез проявляется не только в гармоничном строе видения, плывущего под взором «вечереющей» звезды по закатным волнам к грезящему художнику («автопортретная» фигурка с чистым листом или холстом на склоне горы), но и поддерживается специальным комментарием Борисова-Мусатова. Внимательно рассмотрев разворот листа, частью которого является акварель, можно увидеть трижды повторенные инициал и фамилию: дважды по-русски – «Б. Годар» и один раз по-французски – «B. Godare».

Имя французского композитора-романтика Бенджамина Годара Борисов-Мусатов прописывает сознательно в качестве дополнительной музыкальной ассоциации. Произведения Годара, особенно его вальсы, исполнялись в России в конце XIX века и могли звучать на открытых эстрадах в курортных городах Кавказа и Крыма, по которым Борисов-Мусатов путешествовал во время создания акварели. Музыка, наряду с поэзией, являлась одним из главных источников зарождения эмоционально-содержательного своеобразия искусства Борисова-Мусатова. Об этом потаенном процессе роста «чувства души» под влиянием музыки свидетельствовали и друзья художника (например, его первый биограф В.К. Станюкович, виолончелист М.Е. Букиник). Воспоминаниям современников вторит исповедальное признание самого художника, высказанное им в поэтической форме и приведенное Николаем Врангелем в монографическом очерке о Борисове-Мусатове 1910 года (СПб.: Издание Н.И. Бутковской, с. 33):

А я сижу дома и задаю концерты себе одному.
В них вместо звуков – все краски.
А инструменты – кружева, и шелк, и цветы.
Я импровизирую на фоне фантазии,
А романтизм мой всесильный капельмейстер
<…>
И действительность как будто не существует.
Мечты мои всегда впереди.
Иногда они ближе окружают меня толпой.
Они мне создают целые симфонии.
Тоска меня мучит. Музыкальная тоска, по палитре, быть может.

ЗАБЫТАЯ АКВАРЕЛЬ

Судьбы произведений искусства, как и творческие биографии, складываются по-разному. Иногда маленькие «графические рифмы», прихотливо отброшенные временем в тень истории, способны по-новому осветить хронологию появления в творчестве выдающегося мастера тех образных констант, которые будут вести его артистические поиски на протяжении всего жизненного пути. Алупкинская акварельная миниатюра Виктора Борисова-Мусатова, созданная до поездки художника в Париж и проявляющая его психологически емкую образную интуицию, относится именно к таким «шедеврам в потенциале» – работам, предвещающим самобытность образной системы Борисова-Мусатова еще до того момента, как она проявила себя в ряде знаковых для художника произведений. Все это позволяет по-новому подойти к одному из ключевых вопросов искусствознания, связанных с изучением внутренних закономерностей роста индивидуального стиля мастера.

Статья написана по заказу ООО "Александровский сад