«Выскочит мужичок Малявин и развернется во всю русскую ширь…»: художник и Третьяковская галерея / «…Peasant man Malyavin would spring out and present himself Russia-wide…” : the Artist and the Tretyakov Gallery
«Выскочит мужичок Малявин и развернется во всю русскую ширь…»: художник и Третьяковская галерея / «…Peasant man Malyavin would spring out and present himself Russia-wide…” : the Artist and the Tretyakov Gallery
«Выскочит мужичок Малявин и развернется во всю русскую ширь…»: художник и Третьяковская галерея / «…Peasant man Malyavin would spring out and present himself Russia-wide…” : the Artist and the Tretyakov Gallery | Александровский сад
Филиппа Малявина и Третьяковскую галерею связывали непростые отношения. Если вначале покупка двух его картин самим П.М. Третьяковым дала старт карьере художника, то к 1920-м годам его желание забрать свои работы из Третьяковской галереи и других музеев для вывоза за границу было настолько сильно, что родина едва не лишилась лучших произведений мастера. Постановление Совнаркома о выдаче всех картин было оспорено давним приятелем Малявина Игорем Грабарем, которому неимоверными усилиями удалось предотвратить вывоз картин. Биография Филиппа Андреевича Малявина (1869–1940) достаточно необычна, о чем не раз упоминали его современники. Быстрый и яркий художественный успех выходца из крестьянской среды вызывал восторг своей неожиданностью. Критик Сергей Маковский отмечал: «Кто <...> мог думать, что из мастерской Репина, здорово живешь, выскочит мужичок Малявин и развернется во всю русскую ширь такими кумачовыми вихрями, что голова от них закружится и у привычного ничему не удивляться Парижа?»[2]
Желание стать живописцем привело молодого послушника, мечтавшего о карьере иконописца, в стены Императорской Академии художеств. В 1894 году здесь, в мастерской Ильи Репина, вместе с Филлипом Малявиным обучались Константин Сомов, Анна Остроумова-Лебедева, Игорь Грабарь. Талант Малявина уже тогда поражал однокашников, как и его удивительная необразованность и природная крестьянская сметка. Остроумова писала: «Вообще культура от него отскакивает, как горох от стены, и я считаю потерянным то время, которое мы тратим на него. А ведь какой умный и талантливый! И совсем без образования. А главное, нет охоты ни к чему отвлеченному, ни к чему, что не живопись»[3]. Грабарь, которого в 1895 году написал Малявин, вспоминал: «Портрет был закончен в один присест, и это так всех огорошило, что на следующий день сбежались все профессора смотреть его; пришел и Репин, долго восхищавшийся силой лепки и жизненностью портрета»[4].
В декабре того же года работы Малявина «За книгой» и «Крестьянская девушка с чулком» экспонировались на XV периодической выставке Общества любителей художеств, с которой их купил для своей галереи П.М. Третьяков. Репин писал ему: «Я очень рад, что Вы приобрели этюды Малявина – хорошие вещи»[5]. Успех окрылил молодого мастера. На конкурсный экзамен он выставил картину, которая заведомо должна была вызвать скандал в среде преподавателей Академии. Художник пошел на это сознательно, о чем писала А.П. Остроумова: «Малявин же ходит и посмеивается. Ему нравится, что он поднял такую катавасию <...>. Малявин мне совсем не нравится со своим безумным размахом, с его смелостью, доходящей до наглости, а там идет всеобщее поклонение его произведениям»[6].
Личные качества художника вызывали споры и у старшего поколения. М.В. Нестеров писал А.А. Турыгину в 1900-м: «Слова “наглость, нахальство” – это, брат, слова страшные, и особенно их рискованно применять к такому господину, как Малявин, – он для нас, “стариков”, еще загадка, и как знать, может, разгадать ее суждено не нам, а тем, кто пойдет за нами»[7]. Эти строки написаны при обсуждении картины «Смех», вызвавшей настоящий раскол, профессора отказались давать за нее Малявину звание художника.
Выставленная в Париже на Всемирной выставке 1900 года работа была удостоена золотой медали. Нестеров, боясь, что полотно останется за рубежом, писал члену Совета Третьяковской галереи И.С. Остроухову: «Картину “Смех” необходимо иметь в Москве, она лучший образец новейшего искусства… <…> Не упускайте Малявина, не останавливайтесь на полумерах, нет их хуже! Искренне желаю Вам обновить галерею Малявиным, столь же искренне желаю, чтобы галерея вместила в себя все, что и впредь появится свежего, талантливого…»[8]. Однако вещь в Галерею не купили, слишком спорным был ее успех. В следующем году полотно приобрело итальянское правительство с Четвертой международной художественной выставки в Венеции. Уникальный дар художника вызывал всеобщее восхищение в отличие от его личных качеств. Характерны слова М.В. Нестерова: «Жаль, что у бедного Филиппа Малявина “голова” слабее таланта. Какой удивительный живописец, какой дерзкий талант опять живописца и какое “животное” в остальном, даже досадно! А впрочем, все хорошо что хорошо, а живопись-то у Малявина ах как хороша!»[9].
В 1900-м Совет купил более традиционную работу «Крестьянская девушка», написанную в 1899-м с сестры художника Прасковьи Малявиной. Однако вскоре произошел казус. Директор Люксембургского музея в Париже Леонс Бенедит тоже захотел приобрести именно эту вещь. Малявин предпринял попытку вызволить из Третьяковской галереи уже проданную картину. В октябре 1900-го он писал из Парижа дочери П.М. Третьякова А.П. Боткиной, являвшейся членом Совета Галереи: «Нельзя ли заменить другой какой-нибудь моей картиной, начиная с портрета Репина, и мне кажется, пока есть еще возможность <…>. Если Вы найдете возможным, то поговорите с Валентином Александровичем [Серовым] и другими членами <…>. Надеюсь, что Вы этот вопрос разрешите и поймете важность для меня в обыденной жизни»[10]. Художнику была послана телеграмма с отказом, картина осталась в собрании Галереи.
Сложность закупочной политики музея состояла в противоречиях внутри ее руководящего органа – Совета, не решавшегося покупать смелые вещи. После того как в 1903 году И.С. Остроухова не переизбрали в Совет, там стало поровну прогрессивных и консервативных членов. Остроухов писал Боткиной о петербургской выставке «Союза русских художников»: «Серов беспомощно бегает по залам, прося подождать продавать ту или другую вещь, т.к. ручается, что в январе будет новый Совет галереи, который купит их. В результате – превосходных баб Малявина (все говорят, что они выше венецианских») покупает “Щербатов”, гидируемый Рерихом, за 10 000 р., он же приобретает его рисунки…»[11].
Положение изменилось в марте 1905-го, когда Остроухов был избран попечителем Галереи, не в последнюю очередь благодаря поддержке художников, в том числе их открытому письму, под которым подписались в том числе приятели Грабарь и Малявин. Последний даже подписывался в посланиях Игорю «твой друг Ф. Малявин»[12]. Летом 1903-го Грабарь приехал погостить в село Денежниково Рязанской губернии в усадьбу, приобретенную приятелем после женитьбы на соученице по Академии художеств Наталье Савич, дочери богатого помещика, отставного генерала и общественного деятеля Н.И. Савича. В Денежниково семья художника жила с небольшими перерывами с 1900 года. Грабарь вспоминал: «Они приобрели небольшое имение в нескольких верстах от станции Пущино Рязано-Уральской железной дороги. Малявин выстроил здесь деревянный дом с большой прекрасной мастерской, в которой много работал. Когда я приехал, то застал его в мастерской вместе с четырьмя или пятью бабами, разодетыми в цветные сарафаны. <…> Зная, что я много возился с технологией красок, он просил меня дать ему какой-нибудь рецепт связующего вещества, поднимающий светосилу и интенсивность цвета, – он собирался сам тереть краски. Я дал ему рецепт, главными составными частями которого были венецианский терпентин и копаловый лак, предупредив его, что успех зависит от правильности дозировки: слишком большой перевес терпентина может сделать краску почти не сохнущей, почему его надо регулировать смолой – копалом, расплавленным в льняном масле. На этом связующем веществе он стер краски, которыми с того времени стал писать все свои картины. Ими написан и “Вихрь” в Третьяковской галерее. Неумеренное количество венецианского терпентина, взятое Малявиным в связующем веществе, превратило красочное тесто этой картины в массу, до сих пор не затвердевшую, в жаркие летние дни распускающуюся и даже грозящую прийти в движение. Но яркость красок, их блеск действительно изумительны, оставляя далеко позади яркость простых масляных красок»[13]. Это полотно появилось на выставке в феврале 1906 года. Остроухов телеграфировал Боткиной: «Мы с Серовым выезжаем завтра. Найдите возможность задержать истинно выдающееся до нашего приезда. Спросите теперь же цену Малявина…»[14]. Картину под первоначальным названием «На деревенском празднике» удалось приобрести за 15 тысяч рублей, хотя автор и запросил 20 000, о чем сохранилась запись в протоколе заседания Совета Третьяковской галереи[15].
Некоторое время новых полотен живописца не появлялось на выставках. В 1911-м ожидали гвоздь сезона – портрет Малявина с семьей. Нестеров писал А.А. Турыгину: «Портрет этот ждали в “Мире искусства”, о нем написал в “Речи” фельетон А. Бенуа, поместили его там в иллюстрир[ованный] каталог, а лукавый мужик, взвесив обстоятельства (поговорив наедине с Остроуховым), поставил портрет в “Союзе”. Было торжество; был повторен для портрета этого вернисаж, был вечером банкет с речами и т. д. Чуть было москвичи не купили его заглазно за 25 000 рублей, но портрет оказался шваховат, хотя местами и малявинист, но вульгарен и безвкусен, и был тотчас же по осуждении предан равнодушию капризных москвичей. Словом, бедняга Малявин обречен волею судьбы на писание “баб”, и в “благородное общество” ему дорога заказана»[16]
Нестеров был неправ, благодаря забракованному художниками «салонному» полотну живописец стал популярным светским портретистом со стабильным заработком. Грабарь писал про выполненные в 1910-м и 1911-м портреты Г.Л. Гиршман и П.И. Харитоненко[17]: «Если прошлогодний был помесью Больдини с Бодаревским и Богдановым-Бельским <…>, то этот – Малявина с Сезанном»[18]. В письме к А.Н. Бенуа Грабарь рассказал характерную историю взаимоотношений художника с заказчиком. К П.И. Харитоненко Малявин приехал не с пустыми руками: «Он приволок с собой на первый же сеанс свой давнишний портрет старухи, поставил рядом с холстом и все время на него смотрел во время работы. Харитоненко прямо сгорал от любопытства и, конечно, приставал к Малявину с расспросами. Тот объявил, что старуха – прямо чудотворный образ и он уже 12 лет не расстается с ней и возит с собой в вагоне всюду. “Продайте!” – “Ни за что: продам – писать разучусь!” Т. е. до того в точку попал, что в конце концов за 15 тысяч тот и купил»[19]. Для сравнения цен достаточно сказать, что картина умершего в 1911-м В.А. Серова «Финляндский дворик» куплена в Третьяковскую галерею в 1913 году за 3000 руб.
Интересно, что эта самая «чудотворная» «Старуха» висела в московском особняке Харитоненко на Софийской набережной. После революции особняк ненадолго захватили анархисты, а затем в нем разместился Народный комиссариат иностранных дел, который в 1925 году передал полотно в Третьяковскую галерею.
Картины Малявина попадали в музей разными, порой причудливыми путями. В 1910-е годы, занявшись заказными портретами, художник на целых пять лет перестал выставляться. Лишь в 1916-м он показал на XIV выставке Союза русских художников работу «Бабы. Зеленая шаль» (ныне и она вошла в собрание Галереи).
Революционные события Малявины пережили в своем имении. Однако в 1918 году усадьбу национализировали. Филипп Андреевич с семьей поселился в Рязани, где начал преподавать в Свободных государственных художественных мастерских. Наладившиеся профессиональные связи позволили организовать к 50-летию Малявина его персональную выставку, открывшуюся в феврале 1919-го в Рязани. Художник пытался получить для этой экспозиции свои работы из Третьяковской галереи, но неудачно. Рязанский музей приобрел с выставки картины «Старуха» и «Старик у очага». В это время туда приехал заведующий Всероссийским центральным выставочным бюро Отдела ИЗО Наркомпроса[20] художник И.В. Клюн с поручением «повидаться в Рязани с художником Малявиным и сделать ему от имени А.В. Луначарского предложение приехать со всеми своими работами в Москву и устроить там персональную выставку. Для этого Малявину будет дан отдельный товарный вагон, в котором он, кроме своих картин, может провезти всякого продовольствия сколько хочет (это происходило в голодное время, когда было запрещено провозить продовольствие по железной дороге и на пароходах)»[21]. Малявину удалось переехать в Москву осенью 1920 года и почти сразу проникнуть в круг советского руководства для создания портретов А.В. Луначарского, Л.Д. Троцкого и даже В.И. Ленина. Известно много карандашных набросков с Луначарского, портрет которого был создан в 1922 году. Сохранившиеся зарисовки свидетельствуют о серьезной работе над портретами Троцкого и Ленина, но эти замыслы не успели реализоваться. Войдя в доверие к членам правительства, Малявин задумал устроить свою выставку уже не в Рязани или Москве, а сразу в нескольких городах Европы.
1921 год принес России невиданный голод, от которого умирали миллионы людей. Для помощи голодающим предпринимались беспрецедентные меры. 2 августа 1921 года советское правительство было вынуждено выпустить дипломатическую ноту с просьбой к международному сообществу о поддержке в борьбе с голодом. Возможно, именно это навело Малявина на мысль воспользоваться текущей ситуацией. В январе 1922-го художник обратился к Ленину с просьбой о поддержке своей персональной выставки в Европе и Америке для сбора средств в пользу пострадавших от голода: «Прошу оказать мне содействие для вышеуказанной цели, выезд для меня за границу и получение моих произведений из государственных учреждений и от частных лиц»[22].
Получив заявление Малявина с резолюцией В.И. Ленина нарком просвещения А.В. Луначарский отправил Владимиру Ильичу конфиденциально письмо, отметив, что «предприятие <…> может оказаться не только бездоходным, но прямо решительно убыточным»[23] с учетом того, что нельзя продавать картины, взятые у музеев и частных лиц. «Другое дело относительно пролетарского (гораздо вернее – крестьянского) духа малявинского искусства. В этом смысле пропагандировать его стоит. <…> Наркомпрос финансировать его из своих скудных средств не станет, если же Комиссия помощи голодающим или фонд Совнаркома[24]
захотят взять на себя финансирование этой поездки, то я протестовать не буду…»[25].
Проект, направленный Луначарским в разные инстанции (среди которых был и Помгол ВЦИК), предусматривал изъятие произведений Малявина из государственных музеев и у частных лиц, а также выдачу ему значительной субсидии на заграничную поездку из средств СНК. Удалось провести все решения без обсуждений с музейной и художественной общественностью. 27 февраля А.Д. Цюрупа подписал принятое на заседании Малого Совнаркома постановление: «Признать целесообразным организацию выставки картин художника Малявина в месячный срок за границей под руководством т. Малявина в целях реализации доходов от выставки в пользу голодающих. Изъять для этой цели картины художника Малявина как из музеев, так и из владения частных лиц на срок не более одного года. Отпустить на организацию выставки 15 000 довоенных рублей по смете Народного комиссариата просвещения 1922 года»[26].
7 марта Малявин получил мандат на право изъятия своих картин. 10 марта на заседании научно-художественного Совета Третьяковской галереи после бурного обсуждения была принята резолюция: «Считая совершенно недопустимым выдачу на передвижную заграничную выставку находящихся в Галерее произведений, Совет постановил возбудить через Главнауку[27] перед Совнаркомом ходатайство о пересмотре его решения»[28].
Ученый Совет Галереи аргументировал свое решение тем, что предоставление для зарубежной выставки музейных работ «создает крайне нежелательный прецедент выдачи, мотивированный лишь желанием автора познакомить Запад со своим творчеством. <…> Самая большая и значительная картина Малявина (из числа находящихся в Галерее) “Вихрь” потребует для упаковки свертывания, так как в состав ее красок входит венецианский терпентин, обладающий свойством безгранично долго сохранять вязкость, почему картина, будучи свернута, превратится в компактную массу. Перевозка же ее в несвернутом виде невозможна в силу ее размеров (2,23 метра х 4,10 метра) и, кроме того, не гарантировала бы ее сохранности, так как липкая поверхность картины покроется пылью и сором, неизбежными при повторных перевозках и упаковках. Ученый художественный Совет галереи, доводя вышеизложенное до сведения Главнауки, констатирует, что данный вопрос был решен без всякого участия и отзыва представителей Галереи, почему Совету Народных Комиссаров и не были указаны технические детали, лишающие Совет Галереи возможности выдать картины на выставку, так как идти на такую выдачу значило бы обречь картины на гибель и считать их навсегда потерянными»[29].
Главнаука согласилась с изложенными доводами, отправив 22 марта 1922 года ходатайство в Совнарком (сохранился черновик[30], написанный рукой И.Э. Грабаря). Одной из причин, по которым музейные экспонаты не следовало отправлять в международное турне, указывалась: «Среди картин, подлежащих выдаче из разных музеев, большинство относится к числу конфискованных у бежавшей за границу буржуазии. На этой почве можно ожидать возникновения ряда конфликтов, газетных заявлений и т. п., появление коих в данное время едва ли в интересах Советской России. По всем изложенным соображениям Главмузей поддерживает ходатайство русских музеев, пользующихся в Европе репутацией хранилищ мирового значения, в пересмотре постановления Совнаркома от 22-го сего марта»[31].
К этому времени существовало уже два постановления СНК: от 27 февраля и от 22 марта. В Третьяковской галерее находилась одна из лучших работ – «Вихрь», остальные музейные вещи тоже были высокого уровня. Хорошо знавший Малявина Грабарь отлично понимал, что «хитроватый мужичок» задумал не просто международное турне, а с большой вероятностью решил покинуть Россию, прихватив свои картины. Но доказать это было невозможно. Отправляемые во все инстанции письма с разумными доводами не воспринимались вышестоящими органами по той простой причине, что Малявин вошел в доверие к советскому руководству, работая одновременно над портретами всех вождей. Он продолжал борьбу. 13 апреля 1922-го коллегия Наркомпроса направила телефонограмму в отдел по делам музеев: «Ввиду заявления художника Малявина об отказе Третьяковской Галереи в выдаче ему картин для организации заграничной выставки, несмотря на постановление Совнаркома <...>, Президиум Коллегии Наркомпроса предлагает Музейному Отделу принять меры...»[32]. В тот же день Главмузей[33] по инициативе И.Э. Грабаря опротестовал решение СНК в Президиуме Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК).
Надо сказать, что именно этот орган отвечал за официально провозглашенную Малявиным цель выставки. В июле 1921 года при ВЦИК была создана «Центральная комиссия помощи голодающим», которая занималась координацией деятельности не только российских учреждений, но и заграничных организаций, призванных поддержать голодающих. Как известно, Всероссийский центральный исполнительный комитет являлся высшим органом государственной власти Российской Советской Республики, формально СНК был подотчетен ВЦИКу. Именно поэтому Грабарь решил использовать последнюю возможность, чтобы остановить процесс вывоза лучших произведений Малявина из страны. Его поддержала возглавлявшая отдел по делам музеев и охране памятников искусства и старины Наркомпроса Наталья Седова-Троцкая, жена наркома по военным и морским делам Л.Д. Троцкого.
Им противостоял Луначарский, 16 мая 1922 года уведомивший Главмузей: «Я считаю неправильным возражение Третьяковской галереи и Отдела музеев против предприятия Малявина. Я думаю, что здесь сказывается косный консерватизм музееведов, хотя рядом здесь имеются другие соображения, более важные и более сильные. В общем же я думаю, что Музейный отдел напрасно заварил эту кашу. Малявин сейчас получил необходимые ему деньги и имеет полную возможность за свой страх и риск отправить картины, которыми, как я, наверное, знаю, не особенно дорожит Третьяковская галерея, в европейско-американское турне. Что из этого выйдет, мы увидим, но почему непременно нужно ставить палки в колеса, я не понимаю. Между тем дело затягивается и получается какая-то ненужная канитель»[34]. Это письмо сыграло свою роль, 30 мая заведующий Главнаукой И.И. Гливенко, изначально поддержавший Грабаря, сообщал: «Вследствие полученного мною категорического предписания наркома по просвещению А.В. Луначарского предлагаю Вам не чинить препятствий к выдаче художнику Малявину из Третьяковской галереи картин его кисти. Ответственность за неисполнение настоящего предписания наркома возлагается на вас»[35].
Однако уже 1 июня Президиум ВЦИК рассмотрел на своем заседании вопрос, вызвавший столь бурные дебаты, и принял однозначное решение. 19 июня в Третьяковскую галерею пришло распоряжение за подписью Натальи Седовой-Троцкой: «Президиум В.Ц.И.К. <...>, рассмотрев вопрос о выдаче худ. Малявину картин его кисти, находящихся в Государственных хранилищах, для устройства выставки за границей, постановил: постановление Совнаркома по данному вопросу отменить как незаконное»[36]. Лучшие работы мастера, хранившиеся в Третьяковской галерее и Русском музее, оставались в неприкосновенности. А Малявин вместе с женой и дочерью осенью 1922 года отправился за границу.
Первая выставка открылась в Берлине, где художник дал большое интервью с критикой сложившегося в Советской России положения, досталось и лично Луначарскому как руководителю культурного фронта. После этого выступления стало ясно, что живописец останется в Европе. Он поселился сначала в Париже, а затем в Ницце. Все увезенные из страны произведения не вернулись на родину, как и полагал Грабарь и многие, знавшие Малявина. Уместно привести характеристику, данную Нестеровым еще в 1916 году: «Вот образец истинного варвара в стадии благополучия, успеха. И смех, и грех. Хитрый русский мужик, юродивый, наивный хвастун и откровенный невежа. Все сплелось воедино. Такой винегрет, такой махровый букет российского самородка!..»[37].
Обманутый Малявиным Луначарский оказался в незавидном положении и был вынужден оправдываться, в том числе перед компетентными органами: «Означенный художник входил здесь в организацию революционных художников, сделал мой личный портрет, был принят у тов. Ленина, который одно время лично ходатайствовал о пропуске его за границу, и числился вообще в числе наиболее революционно настроенных художников, поэтому упрек в безалаберности при пропуске таких художников, как Малявин, отпадает целиком. <…> Я прошу ГПУ[38] и Инотдел заранее считать разрешенным в отрицательную сторону вопрос о возвращении Малявина в Россию. <…> О въезде Малявина в Россию не может быть и речи»[39]. Так нарком, сам того не желая, вновь поддержал художника, мечтавшего поселиться в Европе.
Лучшие полотна Малявина остались на родине во многом благодаря усилиям руководства Третьяковской галереи, поддержанного музейщиками и некоторыми руководителями «культурного фронта». Трудно переоценить в этом роль директора Галереи Игоря Эммануиловича Грабаря, занявшего твердую позицию, лично сочинявшего все протесты и письма с возражениями, несмотря на прямые угрозы. Зал с произведениями Малявина, его знаменитой картиной «Вихрь» и сейчас поражает своими красками, энергетикой, удивительной силой воздействия на зрителя. В этом заслуга не только талантливого художника, но и тех, кто вопреки воле автора сохранил для страны его наследие.
Филиппа Малявина и Третьяковскую галерею связывали непростые отношения. Если вначале покупка двух его картин самим П.М. Третьяковым дала старт карьере художника, то к 1920-м годам его желание забрать свои работы из Третьяковской галереи и других музеев для вывоза за границу было настолько сильно, что родина едва не лишилась лучших произведений мастера. Постановление Совнаркома о выдаче всех картин было оспорено давним приятелем Малявина Игорем Грабарем, которому неимоверными усилиями удалось предотвратить вывоз картин. Биография Филиппа Андреевича Малявина (1869–1940) достаточно необычна, о чем не раз упоминали его современники. Быстрый и яркий художественный успех выходца из крестьянской среды вызывал восторг своей неожиданностью. Критик Сергей Маковский отмечал: «Кто <...> мог думать, что из мастерской Репина, здорово живешь, выскочит мужичок Малявин и развернется во всю русскую ширь такими кумачовыми вихрями, что голова от них закружится и у привычного ничему не удивляться Парижа?»[2]
Желание стать живописцем привело молодого послушника, мечтавшего о карьере иконописца, в стены Императорской Академии художеств. В 1894 году здесь, в мастерской Ильи Репина, вместе с Филлипом Малявиным обучались Константин Сомов, Анна Остроумова-Лебедева, Игорь Грабарь. Талант Малявина уже тогда поражал однокашников, как и его удивительная необразованность и природная крестьянская сметка. Остроумова писала: «Вообще культура от него отскакивает, как горох от стены, и я считаю потерянным то время, которое мы тратим на него. А ведь какой умный и талантливый! И совсем без образования. А главное, нет охоты ни к чему отвлеченному, ни к чему, что не живопись»[3]. Грабарь, которого в 1895 году написал Малявин, вспоминал: «Портрет был закончен в один присест, и это так всех огорошило, что на следующий день сбежались все профессора смотреть его; пришел и Репин, долго восхищавшийся силой лепки и жизненностью портрета»[4].
В декабре того же года работы Малявина «За книгой» и «Крестьянская девушка с чулком» экспонировались на XV периодической выставке Общества любителей художеств, с которой их купил для своей галереи П.М. Третьяков. Репин писал ему: «Я очень рад, что Вы приобрели этюды Малявина – хорошие вещи»[5]. Успех окрылил молодого мастера. На конкурсный экзамен он выставил картину, которая заведомо должна была вызвать скандал в среде преподавателей Академии. Художник пошел на это сознательно, о чем писала А.П. Остроумова: «Малявин же ходит и посмеивается. Ему нравится, что он поднял такую катавасию <...>. Малявин мне совсем не нравится со своим безумным размахом, с его смелостью, доходящей до наглости, а там идет всеобщее поклонение его произведениям»[6].
Личные качества художника вызывали споры и у старшего поколения. М.В. Нестеров писал А.А. Турыгину в 1900-м: «Слова “наглость, нахальство” – это, брат, слова страшные, и особенно их рискованно применять к такому господину, как Малявин, – он для нас, “стариков”, еще загадка, и как знать, может, разгадать ее суждено не нам, а тем, кто пойдет за нами»[7]. Эти строки написаны при обсуждении картины «Смех», вызвавшей настоящий раскол, профессора отказались давать за нее Малявину звание художника.
Выставленная в Париже на Всемирной выставке 1900 года работа была удостоена золотой медали. Нестеров, боясь, что полотно останется за рубежом, писал члену Совета Третьяковской галереи И.С. Остроухову: «Картину “Смех” необходимо иметь в Москве, она лучший образец новейшего искусства… <…> Не упускайте Малявина, не останавливайтесь на полумерах, нет их хуже! Искренне желаю Вам обновить галерею Малявиным, столь же искренне желаю, чтобы галерея вместила в себя все, что и впредь появится свежего, талантливого…»[8]. Однако вещь в Галерею не купили, слишком спорным был ее успех. В следующем году полотно приобрело итальянское правительство с Четвертой международной художественной выставки в Венеции. Уникальный дар художника вызывал всеобщее восхищение в отличие от его личных качеств. Характерны слова М.В. Нестерова: «Жаль, что у бедного Филиппа Малявина “голова” слабее таланта. Какой удивительный живописец, какой дерзкий талант опять живописца и какое “животное” в остальном, даже досадно! А впрочем, все хорошо что хорошо, а живопись-то у Малявина ах как хороша!»[9].
В 1900-м Совет купил более традиционную работу «Крестьянская девушка», написанную в 1899-м с сестры художника Прасковьи Малявиной. Однако вскоре произошел казус. Директор Люксембургского музея в Париже Леонс Бенедит тоже захотел приобрести именно эту вещь. Малявин предпринял попытку вызволить из Третьяковской галереи уже проданную картину. В октябре 1900-го он писал из Парижа дочери П.М. Третьякова А.П. Боткиной, являвшейся членом Совета Галереи: «Нельзя ли заменить другой какой-нибудь моей картиной, начиная с портрета Репина, и мне кажется, пока есть еще возможность <…>. Если Вы найдете возможным, то поговорите с Валентином Александровичем [Серовым] и другими членами <…>. Надеюсь, что Вы этот вопрос разрешите и поймете важность для меня в обыденной жизни»[10]. Художнику была послана телеграмма с отказом, картина осталась в собрании Галереи.
Сложность закупочной политики музея состояла в противоречиях внутри ее руководящего органа – Совета, не решавшегося покупать смелые вещи. После того как в 1903 году И.С. Остроухова не переизбрали в Совет, там стало поровну прогрессивных и консервативных членов. Остроухов писал Боткиной о петербургской выставке «Союза русских художников»: «Серов беспомощно бегает по залам, прося подождать продавать ту или другую вещь, т.к. ручается, что в январе будет новый Совет галереи, который купит их. В результате – превосходных баб Малявина (все говорят, что они выше венецианских») покупает “Щербатов”, гидируемый Рерихом, за 10 000 р., он же приобретает его рисунки…»[11].
Положение изменилось в марте 1905-го, когда Остроухов был избран попечителем Галереи, не в последнюю очередь благодаря поддержке художников, в том числе их открытому письму, под которым подписались в том числе приятели Грабарь и Малявин. Последний даже подписывался в посланиях Игорю «твой друг Ф. Малявин»[12]. Летом 1903-го Грабарь приехал погостить в село Денежниково Рязанской губернии в усадьбу, приобретенную приятелем после женитьбы на соученице по Академии художеств Наталье Савич, дочери богатого помещика, отставного генерала и общественного деятеля Н.И. Савича. В Денежниково семья художника жила с небольшими перерывами с 1900 года. Грабарь вспоминал: «Они приобрели небольшое имение в нескольких верстах от станции Пущино Рязано-Уральской железной дороги. Малявин выстроил здесь деревянный дом с большой прекрасной мастерской, в которой много работал. Когда я приехал, то застал его в мастерской вместе с четырьмя или пятью бабами, разодетыми в цветные сарафаны. <…> Зная, что я много возился с технологией красок, он просил меня дать ему какой-нибудь рецепт связующего вещества, поднимающий светосилу и интенсивность цвета, – он собирался сам тереть краски. Я дал ему рецепт, главными составными частями которого были венецианский терпентин и копаловый лак, предупредив его, что успех зависит от правильности дозировки: слишком большой перевес терпентина может сделать краску почти не сохнущей, почему его надо регулировать смолой – копалом, расплавленным в льняном масле. На этом связующем веществе он стер краски, которыми с того времени стал писать все свои картины. Ими написан и “Вихрь” в Третьяковской галерее. Неумеренное количество венецианского терпентина, взятое Малявиным в связующем веществе, превратило красочное тесто этой картины в массу, до сих пор не затвердевшую, в жаркие летние дни распускающуюся и даже грозящую прийти в движение. Но яркость красок, их блеск действительно изумительны, оставляя далеко позади яркость простых масляных красок»[13]. Это полотно появилось на выставке в феврале 1906 года. Остроухов телеграфировал Боткиной: «Мы с Серовым выезжаем завтра. Найдите возможность задержать истинно выдающееся до нашего приезда. Спросите теперь же цену Малявина…»[14]. Картину под первоначальным названием «На деревенском празднике» удалось приобрести за 15 тысяч рублей, хотя автор и запросил 20 000, о чем сохранилась запись в протоколе заседания Совета Третьяковской галереи[15].
Некоторое время новых полотен живописца не появлялось на выставках. В 1911-м ожидали гвоздь сезона – портрет Малявина с семьей. Нестеров писал А.А. Турыгину: «Портрет этот ждали в “Мире искусства”, о нем написал в “Речи” фельетон А. Бенуа, поместили его там в иллюстрир[ованный] каталог, а лукавый мужик, взвесив обстоятельства (поговорив наедине с Остроуховым), поставил портрет в “Союзе”. Было торжество; был повторен для портрета этого вернисаж, был вечером банкет с речами и т. д. Чуть было москвичи не купили его заглазно за 25 000 рублей, но портрет оказался шваховат, хотя местами и малявинист, но вульгарен и безвкусен, и был тотчас же по осуждении предан равнодушию капризных москвичей. Словом, бедняга Малявин обречен волею судьбы на писание “баб”, и в “благородное общество” ему дорога заказана»[16]
Нестеров был неправ, благодаря забракованному художниками «салонному» полотну живописец стал популярным светским портретистом со стабильным заработком. Грабарь писал про выполненные в 1910-м и 1911-м портреты Г.Л. Гиршман и П.И. Харитоненко[17]: «Если прошлогодний был помесью Больдини с Бодаревским и Богдановым-Бельским <…>, то этот – Малявина с Сезанном»[18]. В письме к А.Н. Бенуа Грабарь рассказал характерную историю взаимоотношений художника с заказчиком. К П.И. Харитоненко Малявин приехал не с пустыми руками: «Он приволок с собой на первый же сеанс свой давнишний портрет старухи, поставил рядом с холстом и все время на него смотрел во время работы. Харитоненко прямо сгорал от любопытства и, конечно, приставал к Малявину с расспросами. Тот объявил, что старуха – прямо чудотворный образ и он уже 12 лет не расстается с ней и возит с собой в вагоне всюду. “Продайте!” – “Ни за что: продам – писать разучусь!” Т. е. до того в точку попал, что в конце концов за 15 тысяч тот и купил»[19]. Для сравнения цен достаточно сказать, что картина умершего в 1911-м В.А. Серова «Финляндский дворик» куплена в Третьяковскую галерею в 1913 году за 3000 руб.
Интересно, что эта самая «чудотворная» «Старуха» висела в московском особняке Харитоненко на Софийской набережной. После революции особняк ненадолго захватили анархисты, а затем в нем разместился Народный комиссариат иностранных дел, который в 1925 году передал полотно в Третьяковскую галерею.
Картины Малявина попадали в музей разными, порой причудливыми путями. В 1910-е годы, занявшись заказными портретами, художник на целых пять лет перестал выставляться. Лишь в 1916-м он показал на XIV выставке Союза русских художников работу «Бабы. Зеленая шаль» (ныне и она вошла в собрание Галереи).
Революционные события Малявины пережили в своем имении. Однако в 1918 году усадьбу национализировали. Филипп Андреевич с семьей поселился в Рязани, где начал преподавать в Свободных государственных художественных мастерских. Наладившиеся профессиональные связи позволили организовать к 50-летию Малявина его персональную выставку, открывшуюся в феврале 1919-го в Рязани. Художник пытался получить для этой экспозиции свои работы из Третьяковской галереи, но неудачно. Рязанский музей приобрел с выставки картины «Старуха» и «Старик у очага». В это время туда приехал заведующий Всероссийским центральным выставочным бюро Отдела ИЗО Наркомпроса[20] художник И.В. Клюн с поручением «повидаться в Рязани с художником Малявиным и сделать ему от имени А.В. Луначарского предложение приехать со всеми своими работами в Москву и устроить там персональную выставку. Для этого Малявину будет дан отдельный товарный вагон, в котором он, кроме своих картин, может провезти всякого продовольствия сколько хочет (это происходило в голодное время, когда было запрещено провозить продовольствие по железной дороге и на пароходах)»[21]. Малявину удалось переехать в Москву осенью 1920 года и почти сразу проникнуть в круг советского руководства для создания портретов А.В. Луначарского, Л.Д. Троцкого и даже В.И. Ленина. Известно много карандашных набросков с Луначарского, портрет которого был создан в 1922 году. Сохранившиеся зарисовки свидетельствуют о серьезной работе над портретами Троцкого и Ленина, но эти замыслы не успели реализоваться. Войдя в доверие к членам правительства, Малявин задумал устроить свою выставку уже не в Рязани или Москве, а сразу в нескольких городах Европы.
1921 год принес России невиданный голод, от которого умирали миллионы людей. Для помощи голодающим предпринимались беспрецедентные меры. 2 августа 1921 года советское правительство было вынуждено выпустить дипломатическую ноту с просьбой к международному сообществу о поддержке в борьбе с голодом. Возможно, именно это навело Малявина на мысль воспользоваться текущей ситуацией. В январе 1922-го художник обратился к Ленину с просьбой о поддержке своей персональной выставки в Европе и Америке для сбора средств в пользу пострадавших от голода: «Прошу оказать мне содействие для вышеуказанной цели, выезд для меня за границу и получение моих произведений из государственных учреждений и от частных лиц»[22].
Получив заявление Малявина с резолюцией В.И. Ленина нарком просвещения А.В. Луначарский отправил Владимиру Ильичу конфиденциально письмо, отметив, что «предприятие <…> может оказаться не только бездоходным, но прямо решительно убыточным»[23] с учетом того, что нельзя продавать картины, взятые у музеев и частных лиц. «Другое дело относительно пролетарского (гораздо вернее – крестьянского) духа малявинского искусства. В этом смысле пропагандировать его стоит. <…> Наркомпрос финансировать его из своих скудных средств не станет, если же Комиссия помощи голодающим или фонд Совнаркома[24]
захотят взять на себя финансирование этой поездки, то я протестовать не буду…»[25].
Проект, направленный Луначарским в разные инстанции (среди которых был и Помгол ВЦИК), предусматривал изъятие произведений Малявина из государственных музеев и у частных лиц, а также выдачу ему значительной субсидии на заграничную поездку из средств СНК. Удалось провести все решения без обсуждений с музейной и художественной общественностью. 27 февраля А.Д. Цюрупа подписал принятое на заседании Малого Совнаркома постановление: «Признать целесообразным организацию выставки картин художника Малявина в месячный срок за границей под руководством т. Малявина в целях реализации доходов от выставки в пользу голодающих. Изъять для этой цели картины художника Малявина как из музеев, так и из владения частных лиц на срок не более одного года. Отпустить на организацию выставки 15 000 довоенных рублей по смете Народного комиссариата просвещения 1922 года»[26].
7 марта Малявин получил мандат на право изъятия своих картин. 10 марта на заседании научно-художественного Совета Третьяковской галереи после бурного обсуждения была принята резолюция: «Считая совершенно недопустимым выдачу на передвижную заграничную выставку находящихся в Галерее произведений, Совет постановил возбудить через Главнауку[27] перед Совнаркомом ходатайство о пересмотре его решения»[28].
Ученый Совет Галереи аргументировал свое решение тем, что предоставление для зарубежной выставки музейных работ «создает крайне нежелательный прецедент выдачи, мотивированный лишь желанием автора познакомить Запад со своим творчеством. <…> Самая большая и значительная картина Малявина (из числа находящихся в Галерее) “Вихрь” потребует для упаковки свертывания, так как в состав ее красок входит венецианский терпентин, обладающий свойством безгранично долго сохранять вязкость, почему картина, будучи свернута, превратится в компактную массу. Перевозка же ее в несвернутом виде невозможна в силу ее размеров (2,23 метра х 4,10 метра) и, кроме того, не гарантировала бы ее сохранности, так как липкая поверхность картины покроется пылью и сором, неизбежными при повторных перевозках и упаковках. Ученый художественный Совет галереи, доводя вышеизложенное до сведения Главнауки, констатирует, что данный вопрос был решен без всякого участия и отзыва представителей Галереи, почему Совету Народных Комиссаров и не были указаны технические детали, лишающие Совет Галереи возможности выдать картины на выставку, так как идти на такую выдачу значило бы обречь картины на гибель и считать их навсегда потерянными»[29].
Главнаука согласилась с изложенными доводами, отправив 22 марта 1922 года ходатайство в Совнарком (сохранился черновик[30], написанный рукой И.Э. Грабаря). Одной из причин, по которым музейные экспонаты не следовало отправлять в международное турне, указывалась: «Среди картин, подлежащих выдаче из разных музеев, большинство относится к числу конфискованных у бежавшей за границу буржуазии. На этой почве можно ожидать возникновения ряда конфликтов, газетных заявлений и т. п., появление коих в данное время едва ли в интересах Советской России. По всем изложенным соображениям Главмузей поддерживает ходатайство русских музеев, пользующихся в Европе репутацией хранилищ мирового значения, в пересмотре постановления Совнаркома от 22-го сего марта»[31].
К этому времени существовало уже два постановления СНК: от 27 февраля и от 22 марта. В Третьяковской галерее находилась одна из лучших работ – «Вихрь», остальные музейные вещи тоже были высокого уровня. Хорошо знавший Малявина Грабарь отлично понимал, что «хитроватый мужичок» задумал не просто международное турне, а с большой вероятностью решил покинуть Россию, прихватив свои картины. Но доказать это было невозможно. Отправляемые во все инстанции письма с разумными доводами не воспринимались вышестоящими органами по той простой причине, что Малявин вошел в доверие к советскому руководству, работая одновременно над портретами всех вождей. Он продолжал борьбу. 13 апреля 1922-го коллегия Наркомпроса направила телефонограмму в отдел по делам музеев: «Ввиду заявления художника Малявина об отказе Третьяковской Галереи в выдаче ему картин для организации заграничной выставки, несмотря на постановление Совнаркома <...>, Президиум Коллегии Наркомпроса предлагает Музейному Отделу принять меры...»[32]. В тот же день Главмузей[33] по инициативе И.Э. Грабаря опротестовал решение СНК в Президиуме Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК).
Надо сказать, что именно этот орган отвечал за официально провозглашенную Малявиным цель выставки. В июле 1921 года при ВЦИК была создана «Центральная комиссия помощи голодающим», которая занималась координацией деятельности не только российских учреждений, но и заграничных организаций, призванных поддержать голодающих. Как известно, Всероссийский центральный исполнительный комитет являлся высшим органом государственной власти Российской Советской Республики, формально СНК был подотчетен ВЦИКу. Именно поэтому Грабарь решил использовать последнюю возможность, чтобы остановить процесс вывоза лучших произведений Малявина из страны. Его поддержала возглавлявшая отдел по делам музеев и охране памятников искусства и старины Наркомпроса Наталья Седова-Троцкая, жена наркома по военным и морским делам Л.Д. Троцкого.
Им противостоял Луначарский, 16 мая 1922 года уведомивший Главмузей: «Я считаю неправильным возражение Третьяковской галереи и Отдела музеев против предприятия Малявина. Я думаю, что здесь сказывается косный консерватизм музееведов, хотя рядом здесь имеются другие соображения, более важные и более сильные. В общем же я думаю, что Музейный отдел напрасно заварил эту кашу. Малявин сейчас получил необходимые ему деньги и имеет полную возможность за свой страх и риск отправить картины, которыми, как я, наверное, знаю, не особенно дорожит Третьяковская галерея, в европейско-американское турне. Что из этого выйдет, мы увидим, но почему непременно нужно ставить палки в колеса, я не понимаю. Между тем дело затягивается и получается какая-то ненужная канитель»[34]. Это письмо сыграло свою роль, 30 мая заведующий Главнаукой И.И. Гливенко, изначально поддержавший Грабаря, сообщал: «Вследствие полученного мною категорического предписания наркома по просвещению А.В. Луначарского предлагаю Вам не чинить препятствий к выдаче художнику Малявину из Третьяковской галереи картин его кисти. Ответственность за неисполнение настоящего предписания наркома возлагается на вас»[35].
Однако уже 1 июня Президиум ВЦИК рассмотрел на своем заседании вопрос, вызвавший столь бурные дебаты, и принял однозначное решение. 19 июня в Третьяковскую галерею пришло распоряжение за подписью Натальи Седовой-Троцкой: «Президиум В.Ц.И.К. <...>, рассмотрев вопрос о выдаче худ. Малявину картин его кисти, находящихся в Государственных хранилищах, для устройства выставки за границей, постановил: постановление Совнаркома по данному вопросу отменить как незаконное»[36]. Лучшие работы мастера, хранившиеся в Третьяковской галерее и Русском музее, оставались в неприкосновенности. А Малявин вместе с женой и дочерью осенью 1922 года отправился за границу.
Первая выставка открылась в Берлине, где художник дал большое интервью с критикой сложившегося в Советской России положения, досталось и лично Луначарскому как руководителю культурного фронта. После этого выступления стало ясно, что живописец останется в Европе. Он поселился сначала в Париже, а затем в Ницце. Все увезенные из страны произведения не вернулись на родину, как и полагал Грабарь и многие, знавшие Малявина. Уместно привести характеристику, данную Нестеровым еще в 1916 году: «Вот образец истинного варвара в стадии благополучия, успеха. И смех, и грех. Хитрый русский мужик, юродивый, наивный хвастун и откровенный невежа. Все сплелось воедино. Такой винегрет, такой махровый букет российского самородка!..»[37].
Обманутый Малявиным Луначарский оказался в незавидном положении и был вынужден оправдываться, в том числе перед компетентными органами: «Означенный художник входил здесь в организацию революционных художников, сделал мой личный портрет, был принят у тов. Ленина, который одно время лично ходатайствовал о пропуске его за границу, и числился вообще в числе наиболее революционно настроенных художников, поэтому упрек в безалаберности при пропуске таких художников, как Малявин, отпадает целиком. <…> Я прошу ГПУ[38] и Инотдел заранее считать разрешенным в отрицательную сторону вопрос о возвращении Малявина в Россию. <…> О въезде Малявина в Россию не может быть и речи»[39]. Так нарком, сам того не желая, вновь поддержал художника, мечтавшего поселиться в Европе.
Лучшие полотна Малявина остались на родине во многом благодаря усилиям руководства Третьяковской галереи, поддержанного музейщиками и некоторыми руководителями «культурного фронта». Трудно переоценить в этом роль директора Галереи Игоря Эммануиловича Грабаря, занявшего твердую позицию, лично сочинявшего все протесты и письма с возражениями, несмотря на прямые угрозы. Зал с произведениями Малявина, его знаменитой картиной «Вихрь» и сейчас поражает своими красками, энергетикой, удивительной силой воздействия на зрителя. В этом заслуга не только талантливого художника, но и тех, кто вопреки воле автора сохранил для страны его наследие.
[27]
Главнаука – Главное управление научными, научно-художественными и музейными учреждениями, входил в состав Народного комиссариата просвещения РСФСР.
[38]
ГПУ – Государственное политическое управление (ГПУ) при Народном комиссариате внутренних дел (НКВД) РСФСР.
[39]
В.И. Ленин и А.В. Луначарский. Указ. соч.
Т. 80. С. 356.
LÉON BAKST Portrait of F.A. Malyavin, 1899
Lithograph on paper, 338 × 264 cm
Pushkin State Museum of Fine Arts, Moscow
Filipp Andreyevich
Malyavin and the Tretyakov Gallery had a far from simple relationship. If in
the beginning the purchase of two of his paintings by P.M. Tretyakov himself
gave a start to the artist's career, by the 1920s his desire to get his works back
from the Tretyakov Gallery and other museums and export them abroad was so
strong that Russia was nearly deprived of the master's best works. The decision
of the Board of People's Commissars [Cabinet of Ministers] to release all the
paintings was challenged by Malyavin's old friend Igor Emmanuilovich Grabar,
who by incredible efforts managed to prevent export of the paintings.
FILIPP MALYAVIN Portrait of I.E. Grabar, 1895
Oil on canvas, 131 × 63 cm
Russian Museum, 2024
The biography of F.A. Malyavin (1869-1940) is quite unusual, which was mentioned more than once by his contemporaries. Quick and bright artistic success of someone hailing from peasants caused a rapturous reaction by its unexpectedness. Critic Sergei Makovsky remarked: "Who [...] could think that from Repin's studio, just like that, peasant man Malyavin would spring out and present himself Russia-wide so that his red whirling fabrics would make dizzy even the never-to-be-surprised Paris?"[2].
The desire to become a painter led the young novice, who dreamed of a career as an icon painter, to the Imperial Academy of Arts. In 1894, here, in Ilya Repin's studio, Phillip Malyavin's fellow students were Konstantin Somov, Anna Ostroumova-Lebedeva, and Igor Grabar. They were amazed by Malyavin's talent no less than by his incredible lack of education and natural peasant savvy. Ostroumova wrote: "... culture in general bounces off him like peas off the wall, and I consider the time we spend on him wasted. But how smart and talented he is! With no education at all. More so, he has no desire for anything abstract, anything that isn't painting"[3]. Grabar, who was painted by Malyavin in 1895, recalled: "The portrait was finished at one go, and it so perplexed everyone that the next day all the professors gathered to see it; Repin also came and long admired the power of modelling and the verisimilitude of the portrait"[4].
In December of that year Malyavin's works "Reading a Book" and "Peasant Girl with a Stocking" were exhibited at the 15th periodical exhibition of the Society of Art Lovers, from which Pavel Tretyakov bought them for his gallery. Repin wrote to him: "I am very pleased that you have acquired Malyavin's studies - they are good things"[5]. The success encouraged the young master. For the competitive exam, he exhibited a picture, which was sure to cause scandal among the teachers of the Academy. The artist did it deliberately. Anna Ostroumova wrote: "Malyavin is laughing up his sleeve. He is enjoying having caused such brouhaha [...]. I don't like Malyavin at all with his crazy breadth, his boldness bordering on insolence, but out there everybody is worshipping his works"[6].
FILIPP MALYAVIN Reading a Book, 1895
Oil on canvas, 108 × 72.5 cm
State Tretyakov Gallery, Moscow, 2024
FILIPP MALYAVIN Peasant Girl with a Stocking, 1895
Oil on canvas, 142 × 84.7 cm
State Tretyakov Gallery, Moscow, 2024
The personal qualities
of the artist caused controversy among the older generation, too. Mikhail Nesterov
wrote to Alexander Turygin in 1900: “The words "impudence, insolence"
–these, you know, are terrible words and it is especially risky to apply them
to someone like Malyavin - for us, "old men", he is still a mystery,
and, who knows, maybe it is not up to us to solve it, but to those who will
follow us”[7]. These
lines were written when the painting “Laughter” was being discussed. It caused a
real rift - some professors refused to award to Malyavin the title of artist
for it.
Exhibited in Paris at the 1900 World
Exhibition, the work was honoured with a gold medal. Nesterov, afraid that the
canvas would remain abroad, wrote to Iliya Ostroukhov, a member of the Tretyakov
Gallery Board: “The painting "Laughter" needs to be in Moscow, it is
the best example of the new art ... <...> Don’t miss Malyavin, don’t stop at half-measures, they are worse than anything! I
sincerely wish you to bring the gallery up to date with Malyavin, and as
sincerely wish for the gallery to house whatever fresh and talented things that
are to appear in the future …”[8] However,
the work was not bought for the Gallery, its success was way too questionable. The
next year the painting was acquired by the Italian government from the Fourth
International Art Exhibition in Venice. Unlike the artist’s personal qualities,
his unique gift aroused universal admiration. Noteworthy are Nesterov’s words: “Pity that
poor Filipp
Malyavin’s "head" is weaker than his talent. What an incredible
painter, what a daring talent, again of a painter, and what an "animal"
otherwise, how disappointing! But then, all is good that is good, and
Malyavin's painting is so good!”[9].
Exposition of the Tretyakov Gallery. On the easel is F.A. Malyavin’s study "Peasant Girl with a Stocking" 1902. Photograph. State Tretyakov Gallery, 2024
In 1900, the Board bought a more
traditional work, “Peasant Girl”, painted in 1899 from the artist’s sister Praskovia
Malyavina. However, it soon met with a mishap. The director of the Luxembourg Museum in Paris, Léonce Bénédite, also wanted
to buy this very painting. Malyavin made an attempt to get the already sold
painting out of the Tretyakov Gallery. In October 1900, he wrote from Paris to Alexandra
Botkina, Pavel Tretyakov’s daughter, who was a member of the Gallery Board: “...
would it be possible to replace it by some other painting of mine, starting
with the portrait of Repin, it seems to me the possibility still exists <…>.
If you find it possible, talk to Valentin Alexandrovich [Serov] and other
members <...>. I hope you will resolve this issue and understand the
importance of it for me in my everyday life”[10]. A
telegram of refusal was sent to the artist in response, and the painting remained
in the Gallery's collection.
FILIPP MALYAVIN. Peasant Girl. 1899. Oil on canvas. 183 × 117cm. State Tretyakov Gallery, 2024
The complexity of the museum's
purchasing policy was caused by contradictions within its governing body, the Board,
which did not dare to buy bold pictures. After Iliya Ostroukhov was not
re-elected to the Board in 1903, the Board became equally divided between
progressive and conservative members. Ostroukhov wrote to Botkina about the St
Petersburg exhibition of the "Union of Russian Artists": “Serov is helplessly
running through the halls, asking to wait with selling this or that thing, saying
he pledges his word that in January there will be a new Gallery Board, which
will buy them. As a result, Malyavin's superb peasant women (everyone says that
they are better than the Venetian ones") are bought by "Shcherbatov" guided
by Roerich, for 10 000 r[oubles], he also buys his drawings...”[11].
I.S. Ostroukhov, A.P. Botkina and V.A. Serov [1900s]. Photograph. State Tretyakov Gallery, 2024
The situation changed in March 1905,
when Ostroukhov was elected Trustee of the Gallery, not least owing to the
support of artists, including their open letter, which was signed, among others,
by buddies Grabar and Malyavin. The latter even signed his letters to Igor Grabar
as "your friend F. Malyavin”[12]. In the
summer of 1903, Grabar came to the village of Denezhnikovo, Ryazan Province, to
visit with his friend at the estate acquired by him after his marriage to a
fellow student at the Academy of Arts, Natalia Savich, the daughter of N.I.
Savich, a wealthy landowner, a retired general and a public figure. The
artist's family lived in Denezhnikovo, with small interruptions, from 1900. Grabar
recalled: "They bought a small estate a few versts [verst is equal
to 1.07 km] from the Pushchino station, Ryazan-Ural railway. Malyavin built
here a wooden house with a large wonderful studio, in which he worked a lot.
When I arrived, I found him in the studio with four or five peasant women dolled
up in coloured sarafans [sundresses]. <…> Knowing that I had a lot
to do with paint technology, he asked me to give him a recipe for a binding
agent that would increase the luminosity and intensity of the colour - he was
going to rub up paints himself. I gave him the recipe, the main ingredients of
which were Venetian turpentine and copal varnish, warning him that success
depended on the right dosage: too much turpentine can make the paint almost
non-drying, that is why it should be controlled by copal, a resin melted in
linseed oil. He used the binder in rubbing up the paints which, as of that time,
he began to paint all his pictures with. The "Whirlwind" in the
Tretyakov Gallery is also painted with them. An inordinate amount of Venetian
turpentine Malyavin used in the binder, turned the colourful paste of this
painting into a mass still not hardened and loosening in hot summer days, even
threatening to begin moving. But the brightness of the colours, their lustre,
is truly dazzling, leaving far behind the brightness of simple oil paints”[13]. This
canvas appeared at the exhibition in February 1906. Ostroukhov telegraphed to Botkina:
"Serov and I leaving tomorrow. Try delaying what’s truly outstanding until
our arrival. Ask Malyavin for his price immediately...”[14]. They
managed to acquire the painting under the initial title “At the Village
Festival” for 15,000 roubles although the author had asked 20,000, which is recorded
in the minutes of the Tretyakov Gallery Board meeting[15].
FILIPP MALYAVIN. Whirlwind. 1906. Oil on canvas. 224.5 × 414.5 cm. State Tretyakov Gallery, 2024
For some time no new paintings by
the artist appeared at exhibitions. In 1911, the highlight of the season was expected
to be “Portrait of Malyavin with Family”. Nesterov wrote to Alexander Turygin:
"The portrait was expected at the “Mir Iskusstva”
[World of Art], A. Benois wrote a satirical article about it in "Rech"
[Speech], it was placed there in the illustrated catalogue, but the crafty guy,
having weighed the circumstances (having talked privately with Ostroukhov), put
the portrait in the "Union". There was a celebration, they repeated a
vernissage for the portrait, there was a banquet in the evening with speeches,
etc. The Muscovites nearly bought it for 25,000 roubles. But the portrait
turned out to be schwachish, though in part Malyavinish, but vulgar and
tasteless, and, after condemnation, was immediately relegated to the
indifference of whimsical Muscovites. In short, poor Malyavin, by the will of
fate, is doomed to paint peasant women and "noble society" is denied
to him”[16].
FILIPP MALYAVIN. Self-Portrait with Wife and Daughter. 1909–1911. Oil on canvas. 287 × 235 cm.
Khanty-Mansiysk State Art Museum
Nesterov was wrong. Owing to the
"salon" painting rejected by the artists, the painter became a
popular high-society portraitist with a stable income. Grabar wrote about the
portraits of G.L. Girshman and P.I. Kharitonenko done in 1910 and 1911[17]: “If last year’s portrait was a mixture of Boldini with Bodarevsky and
Bogdanov-Belsky <...>, this one is Malyavin with Cézanne”[18]. In a letter to Alexander Benois Grabar told a characteristic story of
the relationship between the artist and his client. Malyavin did not come to
P.I. Kharitonenko empty-handed: "He brought with him to the very first
session his time-worn portrait of an old woman, put it next to the canvas and
looked at it all the time during the work. Kharitonenko burned with curiosity
and surely pestered Malyavin with questions. The latter declared that the old
woman was a miracle-working image, and that he had not parted with it for 12
years already and took it with him on the train wherever he went. - Sell it! -
No way: if I sell it, I’ll lose the ability to paint! - That is to say, he hit
the mark so well that in the end the man bought it for 15 thousand”[19]. To compare prices, suffice it to say that the painting "Courtyard
in Finland" by Valentin Serov, who died in 1911, was bought to the
Tretyakov Gallery in 1913 for 3,000 roubles.
FILIPP MALYAVIN. Old Woman. 1898. Oil on canvas. 145 × 85.6 cm. State Tretyakov Gallery, 2024
Interestingly, the "miracle-working"
"Old Woman" hung in Kharitonenko’s Moscow mansion on Sofiyskaya
Embankment. After the revolution, the mansion was briefly seized by anarchists,
and then it was occupied by the People's Commissariat of Foreign Affairs, which
in 1925 handed the painting over to the Tretyakov Gallery
Malyavin's paintings found their way to the
museum in various, sometimes bizarre, ways. In the 1910s, having taken up painting
portraits on commission, the artist stopped exhibiting his works for as long as
five years. Only in 1916, did he show his "Peasant Women. Green Shawl"
at the 14th exhibition of the Union of Russian Artists (now it is also
part of the Gallery collection).
FILIPP MALYAVIN. Peasant Women (Green Shawl). 1914. Oil on canvas. 231.7 × 203.3 cm.
State Tretyakov Gallery, 2024
The Malyavins survived
the revolutionary events in their estate. However, in 1918 the estate was
nationalised. Filipp Andreyevich and his family settled in the city of Ryazan,
where he began teaching at the Free State Art Workshops. Well-established
professional ties made it possible to have an exhibition of his works organised
to mark his 50th anniversary. The exhibition opened in Ryazan in February 1919.
Malyavin had made an attempt to get his works for the exhibition from the
Tretyakov Gallery but failed. The Ryazan Museum acquired from the exhibition the
paintings "Old Woman" and "Old Man at the Hearth". At that
time, the Head of the All-Russian Central Exhibition Bureau of the Fine Arts
Department of Narkompros[20], artist Ivan Klyun, came there with
an assignment to "meet in Ryazan with the artist Malyavin and make him an
offer on behalf of A.V. Lunacharsky [People’s Commissar of Education] to come to
Moscow with all his works and have a one-man exhibition organised there. For
this purpose, Malyavin will be provided with a separate freight car, in which
he, in addition to his paintings, can transport as much food as he wants [this was
happening during the famine, when it was forbidden to transport food by railway
and on steamships - note by Ye. T.]”[21]. Malyavin
managed to move to Moscow in the autumn of 1920 and almost immediately
penetrate in the circle of the Soviet leadership to do portraits of Anatoly
Lunacharsky, Leon Trotsky and even Vladimir Lenin. Many pencil sketches of
Lunacharsky preceding his portrait done in 1922 are known. The surviving
sketches of Trotsky and Lenin testify to serious work on their portraits too, but
those plans were not realised. Having eased himself into the confidence of
members of the government, Malyavin had an idea of getting his exhibition organised
no longer in Ryazan or Moscow, but in several European cities.
FILIPP MALYAVIN. Self-Portrait in a Smock. 1910s.
Graphite pencil on paper. 43.9 × 32 cm
State Tretyakov Gallery, 2024
FILIPP MALYAVIN. V.I. Lenin. 1921.
Pencil on paper. 34 × 23.5 cm
State History Museum, Moscow
The year 1921 brought to Russia famine of untold proportions, from which millions
of people died. Unprecedented measures were taken to help the starving people.
On 2 August 1921, the Soviet government was forced to issue a diplomatic note
asking the international community for support in fighting famine. It could
have been that event that prompted to Malyavin the idea of taking advantage of
the current situation. In January 1922, the artist appealed to Lenin with a
request to support his exhibition in Europe and in America in order to raise
funds for victims of the famine: "I request your assistance for the above
purpose, for my travel abroad and obtaining my works from state institutions
and from private individuals”[22].
Having received Malyavin's application with
Lenin's visa on it, People's Commissar of Education Lunacharsky sent a
confidential letter to Lenin noting that “the endeavour <...> may turn
out to be not only profitless, but outright lossmaking” [23], given
that it was impossible to sell paintings taken from museums and private
individuals. “A totally different matter is regarding the proletarian (much rather,
peasant) spirit of Malyavin's art. In this sense it is worth promoting.
<...> Narkompros will not finance it out of its meagre resources, but if
the Commission for Helping the Starving People or the Fund of Sovnarkom[24] would
be willing to undertake the financing of the trip, I will not protest…”[25].
The
draft sent by Lunacharsky to various authorities (including the Commission for Helping
the Starving People under the All-Russian Central Executive Committee) provided
for withdrawal of Malyavin's works from state museums and private individuals,
as well as granting a substantial subsidy for his trip abroad from the funds of
the Council of People's Commissars. All the decisions were passed without
discussions with the museum and the art communities. On 27 February, A.D.
Tsyurupa, Deputy Chairman of the Council of People's Commissars, signed a resolution adopted at the
meeting of the Smaller Council of People's Commissars: “Recognise as
appropriate organising abroad, within a month’s time, an exhibition of
paintings by the artist Malyavin under the supervision of comrade Malyavin in
order to use the proceeds from the exhibition for the starving people. For this
purpose, withdraw paintings by the artist Malyavin both from museums and from possession
of private individuals for a period of no longer than one year. In order to organise
the exhibition, allocate 15,000 pre-war roubles according to the 1922 estimate
of the People's Commissariat of Education”[26].
Instruction on release of F.A. Malyavin's paintings from the Tretyakov Gallery. 30 May, 1922.
State Tretyakov Gallery, 2024. Published for the first time
On 7 March, Malyavin received a mandate for the right to withdraw his paintings. On 10
March, at a meeting of the Academic Art Board of the Tretyakov Gallery, after a
heated discussion, the following resolution was adopted: “Considering totally
unacceptable release for a travelling exhibition abroad of oeuvre that are kept
in the Gallery, the Board has resolved that a petition to the Council of People’s Commissars
be initiated through Glavnauka[27] for
reconsideration of its decision”[28].
The
Academic Board of the Gallery supported the Gallery’s decision and argued that providing
museum works for a foreign exhibition “creates an extremely undesirable precedent
of release motivated entirely by the desire of the author to introduce his oeuvre
to the West. <...> Malyavin’s largest and most significant painting (among
those in the Gallery), "Whirlwind", will have to be rolled up for packing,
and as in its paints there is Venetian turpentine, which has the property to
retain viscosity for an infinitely long time, the painting, being rolled up,
will turn into a compact mass. Transporting it unrolled is impossible due to
its size (2.23 metres x 4.10 metres), moreover, this would not guarantee its
safety, as the sticky surface of the painting would collect dust and particles
inevitable during repeated moving and packing. The Academic Art Board of the
Gallery, bringing the above to the attention of Glavnauka, hereby states that
the matter was decided without any participation and feedback from representatives
of the Gallery, which is why the Council of People's Commissars was not
informed of the technical details that do not allow the Gallery Board to release
the paintings for the exhibition, as allowing such release would doom the
paintings to destruction and mean considering them lost forever”[29].
Glavnauka,
the Main Administration of Science, Art and Museum Institutions, agreed with
the provided arguments and sent the petition to the Council of People's
Commissars on 22 March, 1922 (there exists the draft[30] hand-written
by Igor Grabar). One of the reasons why the museum exhibits should not be sent
on an international tour was as follows: “Among the paintings to be released from various museums, most are those
confiscated from the bourgeoisie that fled abroad. On this ground, we can
expect conflicts, newspaper statements, etc., the appearance of which at this
time is hardly in the interests of Soviet Russia. For all these reasons, Glavmuseum
supports the petition of the Russian Museums, which in Europe enjoy a
reputation of repositories of world importance, to revise the Council of
People's Commissars resolution of 22 March”[31].
I.E. Grabar. [1930s]. Photograph. State Tretyakov Gallery, 2024
By that time there were already two regulations of the Council of People's
Commissars, one of 27 February and the other of 22 March. The Tretyakov Gallery
had one of the best works, "Whirlwind", the rest of museum things
were also of a high level. Grabar, who knew Malyavin well, understood perfectly
well that the "cunning man" had planned not just an international
tour but most likely had decided to leave Russia taking his paintings along.
But it was impossible to prove it. Letters sent to various levels of authorities
contained reasonable arguments but they did not meet with the understanding of
higher-level authorities for the simple reason that Malyavin had ingratiated
himself with the Soviet leadership working simultaneously on the portraits of
all the leaders. He continued his struggle. On 13 April, 1922, the Collegium of
the People's Commissariat of Education sent a
telephoned message to the Department of Museum Affairs: “In view of the complaint
from the artist Malyavin about refusal of the Tretyakov Gallery to release his
paintings to him for organising a foreign exhibition despite the decision of
the Council of People's Commissars <...>, the Presidium of the Collegium
of the People's Commissariat of Education proposes that the Museum Department take
action ...” [32].
On the same day, Glavmuseum[33], at Grabar's
initiative, appealed against the decision of the Council of People's Commissars
to the Presidium of the All-Russian Central Executive Committee.
It
must be said that it was the latter body that was responsible for the purpose
of the exhibition officially declared by Malyavin. In July 1921, the
All-Russian Central Executive Committee established the Central Commission for Helping
the Starving People, which coordinated the activities not only of Russian
institutions but also of foreign organisations supporting the starving people.
As is known, the All-Russian Central Executive Committee was the supreme body
of state power of the Russian Soviet Republic and formally the Council of
People's Commissars was accountable to it. That is why Grabar decided, as the
last resort, to take this opportunity to stop the process of Malyavin’s best
works export from the country. He was supported by Natalia Sedova-Trotskaya,
the wife of Leon Trotsky, the Commissar for Military and Naval Affairs. She was
Head of the Department for Museum Affairs and Protection of Monuments of Art
and Antiquities with the People's Commissariat of
Education.
They
were opposed by Lunacharsky. On 16 May, 1922, he sent a note to Glavmuseum:
"I consider the objection of the Tretyakov Gallery and the Department of
Museums to Malyavin's endeavour to be wrong. I think that narrow conservatism
of museologists comes into play here, although there are other considerations,
more important and stronger. On the whole, I think that the Museum Department should
not have started all this hullabaloo. Malyavin has now got the money he needs
and is fully capable of sending on a European-American tour, at his own risk, the
paintings, which, as I know for sure, are not particularly valued by the
Tretyakov Gallery. What will come of it, we shall see, but why put a spoke in
the wheel, I don’t understand. In the meantime, the matter is dragging on resulting
in an unnecessary rigmarole”[34]. The
letter did play a role. On 30 May, I.I.
Glivenko, Head of the Main Administration of Science, Art and Museum Institutions,
who initially supported Grabar, reported: "In view of the categorical
instruction I have received from the People's Commissar for Education A.V.
Lunacharsky, I suggest that you do not put obstacles to release to the artist
Malyavin of paintings of his brush from the Tretyakov Gallery. Responsibility
for failure to follow the said instruction of the People's Commissar shall rest
with you”[35].
However,
already on 1 June, the Presidium of the All-Russian Central Executive Committee
considered at its meeting the issue that had caused such a heated debate, and
made an unequivocal decision. On 19 June, the Tretyakov Gallery received an
order signed by Natalia Sedova-Trotskaya: “The Presidium of the All-Russian
Central Executive Committee <...>, having considered release to the
artist Maliavin of paintings of his brush, which are kept in State depositories,
for the purpose of arranging an exhibition abroad, has resolved that the
decision thereon by the Council of People's Commissars be cancelled as illegal”[36]. The best works of the master kept in the Tretyakov Gallery and in the Russian
Museum, remained intact. As for Malyavin, he set off abroad with his wife and
daughter in the autumn of 1922.
Letter of N.I. Sedova-Trotskaya, Head of the Museum Department with the People’s Commissariat of Education, to the Tretyakov Gallery. 19 June, 1922. State Tretyakov Gallery, 2024. Published for the first time
The first exhibition opened in Berlin, where the artist gave a big interview with
criticism of the situation in Soviet Russia, Lunacharsky personally as the head
of the "cultural front" did not come off unscathed either. After that
interview it became clear that the painter would remain in Europe. He first settled
in Paris, then in Nice. No works taken away from the country returned home, just
as Grabar, and many others who knew Malyavin, believed. Here is the characterisation given
by Nesterov back in 1916: “Here is a sample of a true barbarian at the stage of
prosperity and success. One doesn’t know whether to laugh or cry. A cunning
Russian muzhik and God’s fool, a naive braggart and outright ignoramus. All
blended into one. Such a hotchpotch, such an exuberant bouquet of an original Russian
genius!”[37].
Deceived by Malyavin, Lunacharsky
found himself in a sticky situation and was forced to make excuses, including
to the competent authorities: “The artist in question was a member of the revolutionary
artists organisation, did my personal portrait, was received by comrade Lenin,
who at one time personally petitioned for letting him go abroad, and was in
general among the most revolutionary-minded artists, therefore the reproach for
negligence when letting go artists such as Malyavin, holds no water.
<...> I request that the GPU[38]
and the Foreign Affairs Department consider as already resolved negatively the issue
of Malyavin’s return to Russia. <...> As for Malyavin's entry into Russia,
it is out of the question”[39].
Thus, the People's Commissar, unwittingly, again supported the artist, who had dreamed
of settling in Europe.
FILIPP MALYAVIN. Anatoly Vasiliyevich Lunacharsky. 1920–1921.
Graphite pencil, wax colour pencils on paper. 42.9 × 30.9 cm.
State Tretyakov Gallery, 2024
Malyavin's best canvases remained in Russia largely owing to the efforts of the Tretyakov Gallery
management supported by museum workers and some leaders of the "cultural
front". It is hard to overestimate the role of Igor Emmanuilovich Grabar, Director
of the Gallery, who took a firm stance and personally composed all protests and
objection letters despite direct threats. The hall with Malyavin's works, his
famous painting "Whirlwind" continues to amaze viewers with its
colours, energy, incredible power of influence on the viewer. The credit for it
goes not only to the talented artist, but also to those who, against the will
of the author, preserved his heritage for the country.
F.A. Malyavin's painting "Whirlwind" in the exposition of the Tretyakov Gallery, 1913.
Photograph. State Tretyakov Gallery, 2024
Author: Yelena Terkel
The article was written by order of "Alexander Garden" LLC
[3] Ostroumova-Lebedeva A.P. Autobiographical Notes. V. 1. Moscow, 1974. P. 127.
[4] Grabar I. E. My Life: Automonograph: Studies about Artists. Moscow, 2001. P. 99.
[5] Cited from: Zhivova O.A. Filipp Andreyevich Malyavin. 1869–1940. Life and Oeuvre. Moscow, 1967. P. 42.
[6] Ibid. P. 217.
[7] Nesterov M.V. Letters. Leningrad, 1988. P. 178.
[8] Ibid. P.184.
[9] Ibid. P. 204.
[10] State Tretyakov Gallery Manuscript Dept. Fund 10. Storage item 3887. Sheet 1–1 back-page.
[11] State Tretyakov Gallery Manuscript Dept. Fund 48. Storage item 379. Sheet 1–1 back-page.
[12] State Tretyakov Gallery Manuscript Dept. Fund 106. Storage item 7814. Sheet 2.
[13] Grabar I.E. My Life: Automonograph: Studies about Artists. Moscow, 2001. P. 176–177.
[14] State Tretyakov Gallery Manuscript Dept. Fund 48. Storage item 446. Sheet 1.
[15] Russian State Archive of Literature and Art. Fund 646. Inv. 1. Storage item 20. Sheet 3 back-page.
[16] Nesterov M.V. Op.cit. P. 243.
[17] F.A. Malyavin. Portrait of Pavel Ivanovich Kharitonenko with Son. 1911. Kharkov Museum of Fine Arts, Ukraine.
[18] Grabar I.E. Letters. 1891–1917. Moscow, 1974. V.1. P. 262.
[19] Ibid. P. 262–263.
[20] Narkompros - the People's Commissariat of Education of the Russian Soviet Federative Socialist Republic.
[21] Klyun I.V. My Path in Art. Memoirs. Articles. Diaries. Moscow, 1999. P. 89.
[22] V. I. Lenin and A.V. Lunacharsky. Correspondence, Reports, Documents. Literary Heritage. Moscow, 1971. V. 80. P. 348.
[23] Ibid. P. 348.
[24] Sovnarkom – the Council of People's Commissars [Council of Ministers].
[25] V. I. Lenin and A.V. Lunacharsky. Op. cit. V. 80. P. 348.
[26] Ibid. P. 353.
[27] Glavnauka – the Main Administration of Science, Art and Museum Institutions.
[28] State Tretyakov Gallery Manuscript Dept. Fund 8.II (1922). Storage item 16. Sheet 8.
29] Cited from: The 20th
Century History of the Tretyakov Gallery. 1913–1925. Book 2. 1918–1925. Moscow, 2022. P. 136.
[30] State Tretyakov Gallery Manuscript Dept. Fund 106. Storage item 790. Sheet 1–6.
[31] Cited from: The 20th
Century History of the Tretyakov Gallery. 1913–1925. Book 2. 1918–1925. Moscow, 2022. P. 138.
[32] Ibid. P. 142.
[33] Glavmuseum – the Main Committee for Museum Affairs and Protection of Monuments of Art and Antiquities with the People's Commissariat of Education.
[34] The 20th Century History of the Tretyakov Gallery. 1913–1925. Book 2. 1918–1925. Moscow, 2022. P. 355.
[35] State Tretyakov Gallery Manuscript Dept. Fund 8.IV (1922). Storage item 7. Sheet 12.
[36] State Tretyakov Gallery Manuscript Dept. Fund 8.IV (1922). Storage item 7. Sheet 16.
[37] Nesterov M.V. Op. cit. P. 269.
[38] GPU – State Political Administration with the People’s Commissariat of the Interior (NKVD) of the Russian Soviet Federative Socialist Republic.
[39] V. I. Lenin and A.V. Lunacharsky. Op. cit. V. 80. P. 356.
Историк искусства. Заведующий отделом рукописей Государственной Третьяковской галереи. Автор более 120 публикаций по истории русского искусства. Основатель издательских проектов «Земной шар глазами художника», «История Третьяковской галереи. ХХ век» и «Семейный альбом художника». Куратор выставок. Лауреат премии имени П.М. Третьякова.
В рамках масштабной выставки «Адепты красного. Малявин & Архипов», проходившей в Инженерном корпусе Третьяковской галереи с 20 сентября 2024 по 23 февраля 2025 года, была подготовлена специальная лекционная программа. Проект объединил двух выдающихся мастеров русской живописи рубежа XIX–XX веков и был приурочен к двум памятным датам: 155-летию со дня рождения Филиппа Малявина (1869–1940) и 95-летию со дня смерти Абрама Архипова (1862–1930).
Первая часть кураторской экскурсии по выставке «Адепты красного. Малявин&Архипов» проходит в сопровождении куратора выставки Надежды Александровны Мусянковой — кандидата искусствоведения, старшего научного сотрудника отдела живописи второй половины XIX — начала XX века Государственной Третьяковской галереи. Эта экскурсия по выставке — уникальная возможность погрузиться в богатый мир русского искусства начала XX века через творчество Филиппа Малявина — одного из ярчайших художников, создавших свой неповторимый «малявинский» стиль.
![И.С. Остроухов, А.П. Боткина и В.А. Серов [1900-е]](/upload/medialibrary/313/79cmdnzur0qs16ez35r53h1otrbbr0mr.jpg)
![И.Э. Грабарь. [1930-е]](/upload/medialibrary/de8/umd034slsclqq8p4q6k3zk2ykmafyus2.jpg)
