Адепты красного. Малявин & Архипов / Adherents of Red. Malyavin & Arkhipov | Александровский сад
Выставка «Адепты красного. Малявин & Архипов» неслучайно открывается в залах Государственной Третьяковской галереи: музей обладает объемными коллекциями работ Филиппа Андреевича Малявина (1869–1940) и Абрама Ефимовича Архипова (1862–1930), однако никогда ранее не проводил персональных выставок этих художников.
Оба происходили из крестьянских семей, поэтому в их творчестве преобладают деревенские сюжеты. Все свои самые известные произведения они создали в Рязанской губернии: Архипов много работал в Солотче, Малявин – в приобретенном имении неподалеку от деревни Аксиньино.
Центральным в живописи этих мастеров стал образ русской крестьянки, который в начале ХХ века ассоциировался с образом России. Широту и удаль русской души, радость, даже добродушный смех передавали в картинах Архипова и Малявина фактурные женские персонажи, одетые в ярко-красные платки, рубахи, паневы (юбки), сарафаны (в этой связи можно утверждать, что их картины имеют и этнографическое значение, поскольку в них запечатлен рязанский народный костюм первой четверти ХХ века). Неподдельное веселье, жизнерадостный настрой, позитивная энергетика, буквально бьющая через край живописных полотен, воспринимались в конце XIX и первой трети XX века как своеобразный оптимистический посыл грядущих перемен.
Наконец, двух художников сближает очевидное пристрастие к красному цвету, что отличало их от многих живописцев-современников и дало повод назвать предстоящую выставку «Адепты красного». Значительное пространство полотна, заполненное красным, – это не только нечто праздничное (то есть красивое), это и своеобразный вызов профессиональному мастерству художника. Ведь красный цвет традиционно связывается и со стихией огня, и с кровью. Поэтому Валентин Серов со знанием дела отмечал, что «красный цвет – особый цвет, и с ним нужно обращаться очень тонко, иначе – грубость, диссонанс, дешевка. Нужно быть особенно осторожным и умеренным в пользовании этой краской»[1].
Архипов А.Е. «Поденщицы на чугунолитейном заводе», 1895.
Эскиз. Холст, масло. 19,9 × 29,5 см.
Государственная Третьяковская галерея (ГТГ), Москва
Конечно, сложилась определенная практика использования данного цвета. Считается, что красный был любимым цветом древних славян, он обозначал жизненную энергию и связь с верховным божеством – Родом. В славянской языческой мифологии красный почитался как цвет бога Ярилы – бога весны, плодородия и возрождения природы к жизни после долгой зимы. Выражение «весна-красна» в былинах и сказках использовалось для обозначения прихода Ярилы. Красное полотно, красные нити в народных представлениях наделялись защитными свойствами и использовались в качестве оберегов. Красный цвет мог также символизировать духов тьмы и демонов. К примеру, одежду и шапку такого цвета, согласно народным поверьям, носили домовой и водяной, а красные глаза, зубы, волосы имели ведьмы и упыри.
Ф.А. Малявин «Крестьянская девушка с чулком», 1895.
Холст, масло. 142 × 84,7 см.
Государственная Третьяковская галерея, Москва Архипов А.Е. «Келейник», 1891.
Холст, масло. 66 × 62 см.
Государственная Третьяковская галерея, Москва
В то же время красный цвет почитался как цвет любви, красоты (красна девица), плодородия, продления жизни, что обусловило его богатое представительство в быту: в росписях домашней утвари, вышивках одежды, деталях традиционного костюма, да и в живописи румянец на щеках или пунцовые губы, наконец, кумачовая одежда традиционно являлись символами здоровья, процветания, безбедной жизни. Специалист по психологии восприятия искусства Рудольф Арнхейм в своей известной работе «Искусство и визуальное восприятие» упоминает знаменитую теорию восприятия цвета Гете. Чистый красный цвет описывается великим энциклопедистом «как эмоциональный, волнующий и стимулирующий <…>»[2]. Арнхейм считал, Гете видел «в чистом красном цвете благородство и серьезность, потому что в соответствии с его пониманием красный цвет объединяет в себе все остальные. Яркий ландшафт, воспринимаемый сквозь красные стекла очков, внушал ему “благоговейный страх”, напомнив о свете, который распространится на земле и на небе в Судный день. Обладая свойством величавого спокойствия, красный цвет есть цвет королевской власти»[3].
Малявин Ф.А. «Бабы», 1899–1900.
Эскиз картины «Смех» (1899, Международная галерея современного искусства Ка' Пезаро, Венеция)
Холст, масло. 60 × 95 см.
Собрание Владимира Чеканова, Москва
Не будет, пожалуй, преувеличением сказать, что в историю искусства Малявин и Архипов вошли не только своей красной (преимущественно) палитрой, но прежде всего благодаря талантливо переданной эмоции радости – малявинский «Смех» (1900, Международная галерея современного искусства, дворец Ка-Пезаро, Венеция) буквально «взорвал» привычные представления о картине как отражении реального мира. Полотно было подготовлено в качестве конкурсной работы на получение медали Императорской Академии художеств в Петербурге, но комиссия отвергла картину из-за слишком новаторского подхода к живописи. Малявин недолго сокрушался по этому поводу, поскольку почти сразу, уже в 1900 году, «Смеху» присудили золотую медаль на Всемирной выставке в Париже, что обеспечило художнику не только общероссийскую, но и мировую известность. На той же парижской выставке Архипов получил бронзовую медаль за картину «На Волге» (1889, ГРМ). На волне успеха Малявин представил публике крупномасштабное полотно «Вихрь» (1906); оно было приобретено Советом Третьяковской галереи при жизни автора (что по-своему весьма почетно) и с тех пор занимает одно из центральных мест в постоянной экспозиции.
Филипп Андреевич Малявин. «Вихрь», 1905. Эскиз. Холст, масло. 76,5 × 122,7 см.
Государственная Третьяковская галерея, Москва
Правда, со времен французской революции красное стало все чаще ассоциироваться с общественными волнениями, бунтами и сменой политического порядка. Так что, ощущая себя революционерами в искусстве, Малявин и Архипов использовали красный цвет как знак обновления и освоения новых художественных приемов и методов. Архипов и Малявин активно пытались привлечь на свою сторону как можно больше адептов, которые могли бы «чувствовать цветом» окружающий мир и прозревать его истоки.
Филипп Андреевич Малявин. «Вихрь», 1906.
Два фрагмента картины. Холст, масло.
Государственная Третьяковская галерея, Москва
Малявин и Архипов, каждый по-своему, сумели найти свой секрет эмоционального воздействия на зрителя, создать галерею свежих и запоминающихся образов. В противоположность громкой и несколько скандальной славе Малявина известность Абрама Архипова распространилась не столь широко, но в среде художников и коллекционеров он обладал безупречным авторитетом талантливого мастера. Если в дореволюционный период в его творчестве преобладали произведения бытового жанра и пейзажи, то в 1920-е годы он создал галерею выразительных народных образов, среди которых преобладали румяные и улыбающиеся крестьянки в ярких рязанских нарядах, наполненные жизненной энергией. Это позволило М.В. Нестерову назвать Абрама Архипова даже в последнее десятилетие его жизни «ярким, сияющим, молодым, если не юным»[4]. В советскую эпоху искусствоведы и зрители воспринимали цветущих архиповских крестьянок как воплощение новой жизни советской деревни, освободившейся от помещичьего ярма.
Ф.А. Малявин. «Баба в желтом», 1903.
Холст, масло. 134 × 97,5 см.
Нижегородский государственный художественный музей
А.Е. Архипов. «Девушка в избе», 1913.
Холст, масло. 85,8 × 82 см.
Государственная Третьяковская галерея, Москва
Судьба Архипова была связана с Москвой, где он развивал традиции русской реалистической школы, много лет преподавал в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, активно участвовал в деятельности «Товарищества передвижных художественных выставок» и «Союза русских художников». В 1922 году он одним из первых вступил в Ассоциацию художников революционной России, спустя пять лет получил звание народного художника РСФСР. Малявин участвовал в выставках объединений «Мир искусства» и «Союз русских художников» с момента их основания, а после революции его картины экспонировались на выставках Ассоциации художников революционнойРоссии. В 1922 году Малявин эмигрировал во Францию, поэтому многие поздние его произведения находятся за рубежом.
Абрам Ефимович Архипов. «Крестьянка», 1916.
Холст, масло. 125,4 × 92,2 см.
Государственная Третьяковская галерея, Москва
Попытки «вписать» обоих живописцев в то или иное художественное направление предпринимались неоднократно. И Архипов, и Малявин получили «прививку» академизма в годы учебы в Академии художеств, что определило в дальнейшем их виртуозное композиционное мастерство и приверженность к традиционной живописной технике. Их творчество противопоставлялось более утонченному, по мнению многих, искусству модерна. Не меньшее влияние на обоих художников оказала и идеология передвижничества, направленная на поиски гуманистических основ искусства. При этом живописный дар Малявина настолько сильно отличался от стилистики передвижничества, что художник и критик Сергей Маковский, не удержавшись, удивленно воскликнул: «Кто из них в счастливые дни передвижных триумфов мог думать, что из мастерской Репина, здорово живешь, выскочит мужичок Малявин и развернется во всю русскую ширь такими кумачовыми вихрями, что голова от них закружится и у привыкшего ничему не удивляться Парижа?»[5].
Филипп Андреевич Малявин. «Девка», 1903.
Холст, масло. 207,7 × 117 см.
Государственная Третьяковская галерея, Москва
Предпринимались также попытки зачислить обоих авторов в число ярких представителей русского импрессионизма, сложного и неоднородного явления, впитавшего черты реализма, пленэризма и экспрессионизма. Однако Александр Бенуа убедительно заявил, что (к примеру) Малявин никакой не импрессионист, поскольку «никогда не задавался изучением красок на натуре, никогда не старался передавать тонкую прелесть отношений, трепет жизни, поэзию неожиданного»[6]. Действительно, живописи Малявина были чужды тонкие колористические нюансы, а размашистая и в чем-то грубая манера письма скорее оказалась близка методам экспрессионистов, в частности группе «Мост», впервые показавшей свои эпатажные полотна в Дрездене в 1905 году. Экспрессионисты выстраивали композиции на основе чистой краски и формы, деформировали тела, а широкие плоские мазки сочетали с жестким черным контуром.
Филипп Андреевич Малявин. «Девушка в красной кофте», 1914. Холст, масло. 147 × 98,7 см. Государственная Третьяковская галерея, Москва
В те же годы в Париже экспонировались полотна фовистов, где главенствующую роль играл цвет. Название группы художников происходило от французского слова les fauves – «дикие звери»; при этом оно отражало особенность их живописной манеры, которую отличала «дикая» и даже агрессивная выразительность цвета. Как писал Андре Дерен, краски на их полотнах «буквально взрывались от света». Фовисты стремились к максимальному использованию колористических возможностей живописи. Природа служила им не столько объектом изображения, сколько поводом для создания напряженных цветовых симфоний, не порывающих, однако, с реальностью. При этом сам подход фовистов или экспрессионистов к созданию живописного полотна ни тематически, ни содержательно, ни эмоционально нисколько не походил на художественную манеру, свойственную Абраму Архипову или Филиппу Малявину.
Абрам Ефимович Архипов. «Гости», 1914.
Холст, масло. 97,7 × 150 см.
Государственная Третьяковская галерея, Москва
Художественные критики часто сравнивали Малявина и Архипова с мастером позднего импрессионизма Андерсом Цорном, увлечение искусством которого распространилось в художественной среде после Скандинавской выставки (1897) в Петербурге. Его виртуозная, размашистая живопись, ставшая «фирменным знаком», и небывалая стремительность его работы потрясали современников. Цорн приезжал на две недели в Россию и давал публичные сеансы владения кистью, на которые собирались художники. Высоко оценивая его виртуозный профессионализм, Александр Бенуа подмечал, что в сравнении с ним Малявин – «настоящий дикарь-художник, радующийся кумачу как негр, истинный художественный темперамент, не знающий холодного расчета в работе»[7]. Не избежал сопоставления со шведом и Архипов, живописную манеру которого Сергей Дягилев называл «шикарной техникой a la Цорн»[8].
Абрам Ефимович Архипов«Уборка сена», 1919
Холст, масло. 77 × 108,5 см Государственная Третьяковская галерея, Москва
В начале ХХ века утверждался «новый тип мировидения и мирочувствования»[9], чуждый рационализму и воплощавший жизненно-стихийную реальность, подвластную интуиции, воображению и прозрению. Говоря об истоках возникновения подобного рода живописи, В.С. Турчин отмечал влияние анархизма, который проповедовал свою революцию, без бомб и террора, – революцию в умах[10]. Стремительное наступление технологической цивилизации и формирование новой массовой промышленности меняли представление о картине мира, в котором под угрозу ставилось все природное, органическое, естественное, духовное, почвенное. Именно поэтому произведения Малявина и Архипова, опирающиеся на фольклорную основу, особенно высоко оценивались и критикой, и публикой за бережное сохранение исконных русских традиций, выраженных и в цветистом народном костюме, и мелодичном пении, и эпичных сказах, задорных частушках, плясках.
Абрам Ефимович Архипов«Крестьянка», 1925 Холст, масло. 112 × 81 см Государственная Третьяковская галерея, Москва
Следуя впитанной с детства традиции восприятия в народной среде красного цвета как красивого, праздничного, отмеченной еще и Василием Кандинским в книге о «Духовном в искусстве»[11], Малявин и Архипов широко и разнообразно использовали все оттенки красного в своих произведениях. Иногда это были лишь скромные мазки (как в пейзажах Архипова), но часто обширные плоскости, покрытые тем или иным тоном алого, малинового, розового, карминного, пурпурного, красно-коричневого, создавали определенное впечатление, поднимая эмоциональный настрой произведения до самой высокой ноты. «Киноварь звучит подобно трубе и может быть поставлена в параллель с сильными барабанными ударами»[12], – писал Кандинский, сравнивавший звучание красок на картинах с музыкальными инструментами. Красная, по его словам, «воздействует внутренне как жизненная, живая, беспокойная краска <…>, в этом кипении и пылании <…> сказывается как бы мужественная зрелость»[13].
Абрам Ефимович Архипов«Молодайка», 1917 Местонахождение неизвестно
Воспроизведено по изданию: Рождественская Н.И. Народный художник А.Е. Архипов. М., 1930
Свойства краски на полотнах мастеров преображаются в своеобразный художественный язык, который и спустя более 100 лет способен вовлекать зрителей в красный вихрь эмоционального напряжения, наполняя их души радостью, духоподъемным весельем и оптимизмом.
Абрам Ефимович Архипов«За работой», 1926
Холст, масло. 106 × 86 см Государственная Третьяковская галерея, Москва
Автор: Надежда Мусянкова
Статья написана по заказу ООО «Александровский сад»
22 октября 2025
// Статьи
Автор: Надежда Мусянкова / Nadezhda Musyankova
Русский языкEnglish
Выставка «Адепты красного. Малявин & Архипов» неслучайно открывается в залах Государственной Третьяковской галереи: музей обладает объемными коллекциями работ Филиппа Андреевича Малявина (1869–1940) и Абрама Ефимовича Архипова (1862–1930), однако никогда ранее не проводил персональных выставок этих художников.
Оба происходили из крестьянских семей, поэтому в их творчестве преобладают деревенские сюжеты. Все свои самые известные произведения они создали в Рязанской губернии: Архипов много работал в Солотче, Малявин – в приобретенном имении неподалеку от деревни Аксиньино.
Центральным в живописи этих мастеров стал образ русской крестьянки, который в начале ХХ века ассоциировался с образом России. Широту и удаль русской души, радость, даже добродушный смех передавали в картинах Архипова и Малявина фактурные женские персонажи, одетые в ярко-красные платки, рубахи, паневы (юбки), сарафаны (в этой связи можно утверждать, что их картины имеют и этнографическое значение, поскольку в них запечатлен рязанский народный костюм первой четверти ХХ века). Неподдельное веселье, жизнерадостный настрой, позитивная энергетика, буквально бьющая через край живописных полотен, воспринимались в конце XIX и первой трети XX века как своеобразный оптимистический посыл грядущих перемен.
Наконец, двух художников сближает очевидное пристрастие к красному цвету, что отличало их от многих живописцев-современников и дало повод назвать предстоящую выставку «Адепты красного». Значительное пространство полотна, заполненное красным, – это не только нечто праздничное (то есть красивое), это и своеобразный вызов профессиональному мастерству художника. Ведь красный цвет традиционно связывается и со стихией огня, и с кровью. Поэтому Валентин Серов со знанием дела отмечал, что «красный цвет – особый цвет, и с ним нужно обращаться очень тонко, иначе – грубость, диссонанс, дешевка. Нужно быть особенно осторожным и умеренным в пользовании этой краской»[1].
Архипов А.Е. «Поденщицы на чугунолитейном заводе», 1895.
Эскиз. Холст, масло. 19,9 × 29,5 см.
Государственная Третьяковская галерея (ГТГ), Москва
Конечно, сложилась определенная практика использования данного цвета. Считается, что красный был любимым цветом древних славян, он обозначал жизненную энергию и связь с верховным божеством – Родом. В славянской языческой мифологии красный почитался как цвет бога Ярилы – бога весны, плодородия и возрождения природы к жизни после долгой зимы. Выражение «весна-красна» в былинах и сказках использовалось для обозначения прихода Ярилы. Красное полотно, красные нити в народных представлениях наделялись защитными свойствами и использовались в качестве оберегов. Красный цвет мог также символизировать духов тьмы и демонов. К примеру, одежду и шапку такого цвета, согласно народным поверьям, носили домовой и водяной, а красные глаза, зубы, волосы имели ведьмы и упыри.
Ф.А. Малявин «Крестьянская девушка с чулком», 1895.
Холст, масло. 142 × 84,7 см.
Государственная Третьяковская галерея, Москва Архипов А.Е. «Келейник», 1891.
Холст, масло. 66 × 62 см.
Государственная Третьяковская галерея, Москва
В то же время красный цвет почитался как цвет любви, красоты (красна девица), плодородия, продления жизни, что обусловило его богатое представительство в быту: в росписях домашней утвари, вышивках одежды, деталях традиционного костюма, да и в живописи румянец на щеках или пунцовые губы, наконец, кумачовая одежда традиционно являлись символами здоровья, процветания, безбедной жизни. Специалист по психологии восприятия искусства Рудольф Арнхейм в своей известной работе «Искусство и визуальное восприятие» упоминает знаменитую теорию восприятия цвета Гете. Чистый красный цвет описывается великим энциклопедистом «как эмоциональный, волнующий и стимулирующий <…>»[2]. Арнхейм считал, Гете видел «в чистом красном цвете благородство и серьезность, потому что в соответствии с его пониманием красный цвет объединяет в себе все остальные. Яркий ландшафт, воспринимаемый сквозь красные стекла очков, внушал ему “благоговейный страх”, напомнив о свете, который распространится на земле и на небе в Судный день. Обладая свойством величавого спокойствия, красный цвет есть цвет королевской власти»[3].
Малявин Ф.А. «Бабы», 1899–1900.
Эскиз картины «Смех» (1899, Международная галерея современного искусства Ка' Пезаро, Венеция)
Холст, масло. 60 × 95 см.
Собрание Владимира Чеканова, Москва
Не будет, пожалуй, преувеличением сказать, что в историю искусства Малявин и Архипов вошли не только своей красной (преимущественно) палитрой, но прежде всего благодаря талантливо переданной эмоции радости – малявинский «Смех» (1900, Международная галерея современного искусства, дворец Ка-Пезаро, Венеция) буквально «взорвал» привычные представления о картине как отражении реального мира. Полотно было подготовлено в качестве конкурсной работы на получение медали Императорской Академии художеств в Петербурге, но комиссия отвергла картину из-за слишком новаторского подхода к живописи. Малявин недолго сокрушался по этому поводу, поскольку почти сразу, уже в 1900 году, «Смеху» присудили золотую медаль на Всемирной выставке в Париже, что обеспечило художнику не только общероссийскую, но и мировую известность. На той же парижской выставке Архипов получил бронзовую медаль за картину «На Волге» (1889, ГРМ). На волне успеха Малявин представил публике крупномасштабное полотно «Вихрь» (1906); оно было приобретено Советом Третьяковской галереи при жизни автора (что по-своему весьма почетно) и с тех пор занимает одно из центральных мест в постоянной экспозиции.
Филипп Андреевич Малявин. «Вихрь», 1905. Эскиз. Холст, масло. 76,5 × 122,7 см.
Государственная Третьяковская галерея, Москва
Правда, со времен французской революции красное стало все чаще ассоциироваться с общественными волнениями, бунтами и сменой политического порядка. Так что, ощущая себя революционерами в искусстве, Малявин и Архипов использовали красный цвет как знак обновления и освоения новых художественных приемов и методов. Архипов и Малявин активно пытались привлечь на свою сторону как можно больше адептов, которые могли бы «чувствовать цветом» окружающий мир и прозревать его истоки.
Филипп Андреевич Малявин. «Вихрь», 1906.
Два фрагмента картины. Холст, масло.
Государственная Третьяковская галерея, Москва
Малявин и Архипов, каждый по-своему, сумели найти свой секрет эмоционального воздействия на зрителя, создать галерею свежих и запоминающихся образов. В противоположность громкой и несколько скандальной славе Малявина известность Абрама Архипова распространилась не столь широко, но в среде художников и коллекционеров он обладал безупречным авторитетом талантливого мастера. Если в дореволюционный период в его творчестве преобладали произведения бытового жанра и пейзажи, то в 1920-е годы он создал галерею выразительных народных образов, среди которых преобладали румяные и улыбающиеся крестьянки в ярких рязанских нарядах, наполненные жизненной энергией. Это позволило М.В. Нестерову назвать Абрама Архипова даже в последнее десятилетие его жизни «ярким, сияющим, молодым, если не юным»[4]. В советскую эпоху искусствоведы и зрители воспринимали цветущих архиповских крестьянок как воплощение новой жизни советской деревни, освободившейся от помещичьего ярма.
Ф.А. Малявин. «Баба в желтом», 1903.
Холст, масло. 134 × 97,5 см.
Нижегородский государственный художественный музей
А.Е. Архипов. «Девушка в избе», 1913.
Холст, масло. 85,8 × 82 см.
Государственная Третьяковская галерея, Москва
Судьба Архипова была связана с Москвой, где он развивал традиции русской реалистической школы, много лет преподавал в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, активно участвовал в деятельности «Товарищества передвижных художественных выставок» и «Союза русских художников». В 1922 году он одним из первых вступил в Ассоциацию художников революционной России, спустя пять лет получил звание народного художника РСФСР. Малявин участвовал в выставках объединений «Мир искусства» и «Союз русских художников» с момента их основания, а после революции его картины экспонировались на выставках Ассоциации художников революционнойРоссии. В 1922 году Малявин эмигрировал во Францию, поэтому многие поздние его произведения находятся за рубежом.
Абрам Ефимович Архипов. «Крестьянка», 1916.
Холст, масло. 125,4 × 92,2 см.
Государственная Третьяковская галерея, Москва
Попытки «вписать» обоих живописцев в то или иное художественное направление предпринимались неоднократно. И Архипов, и Малявин получили «прививку» академизма в годы учебы в Академии художеств, что определило в дальнейшем их виртуозное композиционное мастерство и приверженность к традиционной живописной технике. Их творчество противопоставлялось более утонченному, по мнению многих, искусству модерна. Не меньшее влияние на обоих художников оказала и идеология передвижничества, направленная на поиски гуманистических основ искусства. При этом живописный дар Малявина настолько сильно отличался от стилистики передвижничества, что художник и критик Сергей Маковский, не удержавшись, удивленно воскликнул: «Кто из них в счастливые дни передвижных триумфов мог думать, что из мастерской Репина, здорово живешь, выскочит мужичок Малявин и развернется во всю русскую ширь такими кумачовыми вихрями, что голова от них закружится и у привыкшего ничему не удивляться Парижа?»[5].
Филипп Андреевич Малявин. «Девка», 1903.
Холст, масло. 207,7 × 117 см.
Государственная Третьяковская галерея, Москва
Предпринимались также попытки зачислить обоих авторов в число ярких представителей русского импрессионизма, сложного и неоднородного явления, впитавшего черты реализма, пленэризма и экспрессионизма. Однако Александр Бенуа убедительно заявил, что (к примеру) Малявин никакой не импрессионист, поскольку «никогда не задавался изучением красок на натуре, никогда не старался передавать тонкую прелесть отношений, трепет жизни, поэзию неожиданного»[6]. Действительно, живописи Малявина были чужды тонкие колористические нюансы, а размашистая и в чем-то грубая манера письма скорее оказалась близка методам экспрессионистов, в частности группе «Мост», впервые показавшей свои эпатажные полотна в Дрездене в 1905 году. Экспрессионисты выстраивали композиции на основе чистой краски и формы, деформировали тела, а широкие плоские мазки сочетали с жестким черным контуром.
Филипп Андреевич Малявин. «Девушка в красной кофте», 1914. Холст, масло. 147 × 98,7 см. Государственная Третьяковская галерея, Москва
В те же годы в Париже экспонировались полотна фовистов, где главенствующую роль играл цвет. Название группы художников происходило от французского слова les fauves – «дикие звери»; при этом оно отражало особенность их живописной манеры, которую отличала «дикая» и даже агрессивная выразительность цвета. Как писал Андре Дерен, краски на их полотнах «буквально взрывались от света». Фовисты стремились к максимальному использованию колористических возможностей живописи. Природа служила им не столько объектом изображения, сколько поводом для создания напряженных цветовых симфоний, не порывающих, однако, с реальностью. При этом сам подход фовистов или экспрессионистов к созданию живописного полотна ни тематически, ни содержательно, ни эмоционально нисколько не походил на художественную манеру, свойственную Абраму Архипову или Филиппу Малявину.
Абрам Ефимович Архипов. «Гости», 1914.
Холст, масло. 97,7 × 150 см.
Государственная Третьяковская галерея, Москва
Художественные критики часто сравнивали Малявина и Архипова с мастером позднего импрессионизма Андерсом Цорном, увлечение искусством которого распространилось в художественной среде после Скандинавской выставки (1897) в Петербурге. Его виртуозная, размашистая живопись, ставшая «фирменным знаком», и небывалая стремительность его работы потрясали современников. Цорн приезжал на две недели в Россию и давал публичные сеансы владения кистью, на которые собирались художники. Высоко оценивая его виртуозный профессионализм, Александр Бенуа подмечал, что в сравнении с ним Малявин – «настоящий дикарь-художник, радующийся кумачу как негр, истинный художественный темперамент, не знающий холодного расчета в работе»[7]. Не избежал сопоставления со шведом и Архипов, живописную манеру которого Сергей Дягилев называл «шикарной техникой a la Цорн»[8].
Абрам Ефимович Архипов«Уборка сена», 1919
Холст, масло. 77 × 108,5 см Государственная Третьяковская галерея, Москва
В начале ХХ века утверждался «новый тип мировидения и мирочувствования»[9], чуждый рационализму и воплощавший жизненно-стихийную реальность, подвластную интуиции, воображению и прозрению. Говоря об истоках возникновения подобного рода живописи, В.С. Турчин отмечал влияние анархизма, который проповедовал свою революцию, без бомб и террора, – революцию в умах[10]. Стремительное наступление технологической цивилизации и формирование новой массовой промышленности меняли представление о картине мира, в котором под угрозу ставилось все природное, органическое, естественное, духовное, почвенное. Именно поэтому произведения Малявина и Архипова, опирающиеся на фольклорную основу, особенно высоко оценивались и критикой, и публикой за бережное сохранение исконных русских традиций, выраженных и в цветистом народном костюме, и мелодичном пении, и эпичных сказах, задорных частушках, плясках.
Абрам Ефимович Архипов«Крестьянка», 1925 Холст, масло. 112 × 81 см Государственная Третьяковская галерея, Москва
Следуя впитанной с детства традиции восприятия в народной среде красного цвета как красивого, праздничного, отмеченной еще и Василием Кандинским в книге о «Духовном в искусстве»[11], Малявин и Архипов широко и разнообразно использовали все оттенки красного в своих произведениях. Иногда это были лишь скромные мазки (как в пейзажах Архипова), но часто обширные плоскости, покрытые тем или иным тоном алого, малинового, розового, карминного, пурпурного, красно-коричневого, создавали определенное впечатление, поднимая эмоциональный настрой произведения до самой высокой ноты. «Киноварь звучит подобно трубе и может быть поставлена в параллель с сильными барабанными ударами»[12], – писал Кандинский, сравнивавший звучание красок на картинах с музыкальными инструментами. Красная, по его словам, «воздействует внутренне как жизненная, живая, беспокойная краска <…>, в этом кипении и пылании <…> сказывается как бы мужественная зрелость»[13].
Абрам Ефимович Архипов«Молодайка», 1917 Местонахождение неизвестно
Воспроизведено по изданию: Рождественская Н.И. Народный художник А.Е. Архипов. М., 1930
Свойства краски на полотнах мастеров преображаются в своеобразный художественный язык, который и спустя более 100 лет способен вовлекать зрителей в красный вихрь эмоционального напряжения, наполняя их души радостью, духоподъемным весельем и оптимизмом.
Абрам Ефимович Архипов«За работой», 1926
Холст, масло. 106 × 86 см Государственная Третьяковская галерея, Москва
Автор: Надежда Мусянкова
Статья написана по заказу ООО «Александровский сад»
It is not by chance that the exhibition “Adherents of Red. Malyavin & Arkhipov” opens in the halls of the State Tretyakov Gallery: the museum has large collections of works by Filipp Andreyevich Malyavin (1869-1940) and Abram Yefimovich Arkhipov (1862-1930) but has never before held solo exhibitions of these artists.
Both came from peasant families, so their work is dominated by rural subjects. They created all their most famous works in Ryazan Province: Arkhipov worked a lot in the village of Solotcha, Malyavin in an acquired estate near the village of Aksinyino.
The image of the Russian peasant woman, which in the early 20th century was associated with the image of Russia, became central to the paintings of these masters. In the paintings by Arkhipov and Malyavin, the breadth and prowess of the Russian soul, joy, and even good-natured laughter were conveyed by imposing female characters dressed in bright red shawls, shirts, panevas [three-panelled skirts], and sarafans [sundresses] (in this connection, it can be argued that their paintings also have ethnographic significance, as they depict the Ryazan folk costume of the first quarter of the 20th century). Genuine cheerfulness, uplifting mood, positive energy the paintings literally overflow with, were perceived in the late 19th and the first third of the 20th century as a kind of optimistic message of the coming changes.
Last but not least, the two artists are united by their obvious fondness for the red colour, which distinguished them from many painters of the time and gave reason to call the forthcoming exhibition “Adherents of Red”. A large space of the canvas filled with red is not only something festive (i.e. beautiful [red is a synonym of ‘beautiful’ in the Russian language), it is also a kind of challenge to the artist's professional skills. And then red is traditionally associated with the element of fire and with blood. That is why Valentin Serov expertly noted that “red is a special colour and it must be handled very delicately, otherwise you end up with coarseness, dissonance, cheapness. You want to be especially careful and moderate in the use of this paint”[1].
No doubt, there is a certain practice of using this colour. It is believed that red was the favourite colour of the ancient Slavs, it denoted vital energy and connection with the supreme deity, Rod. In Slavic pagan mythology, red was revered as the colour of the God Yarila, the god of spring, fertility and the rebirth of nature after a long winter. The expression ‘spring is red’ (beautiful) in Russian bylinas [traditional heroic poems] and fairy tales was used to denote the arrival of Yarila. In folk beliefs, red cloth, red threads were endowed with protective properties and used as charms. The red colour could also symbolise spirits of darkness and demons. For example, domovoy [house-sprite] and vodyanoy [water-sprite] were believed to wear clothes and a hat of this colour; witches and upyrs [similar to vampires] had red eyes, teeth and hair.
At the same time, red was revered as the colour of love, beauty (red maiden (beautiful maiden)), fertility, prolongation of life, which led to its rich representation in domestic life: in painted household utensils, embroidered clothes, accessories of the traditional costume. In painting, too, blush on the cheeks or crimson lips, and finally red calico clothes were traditionally symbols of health, prosperity, and a trouble-free life. Rudolf Arnheim, an expert in the psychology of art perception, cited Goethe, a great writer and inquisitive naturalist, the creator of the original theory of the emotional effect of colour, who saw pure red as conveying the impression of gravity and dignity because in his understanding the red colour combined in itself all the other colours. He wrote that the red glass exhibited a bright landscape in so dreadful a hue as to inspire sentiments of awe reminding him of the light that would spread on earth and heaven on Doomsday, and, as having a grave and magnificent effect, red was the colour of sovereign power [2].
However, since the French Revolution red began to be increasingly associated with public unrest, revolts, and change of the political order. So, feeling themselves revolutionaries in art, Malyavin and Arkhipov used the red colour as a sign of renewal and mastery of new artistic techniques and methods. Arkhipov and Malyavin made a lot of efforts to win over to their side as many adherents as possible, those who could ‘feel with colour’ the world around them and discern its origins.
FILIPP MALYAVIN Peasant Women, 1899–1900
Sketch of the painting "Laughter" (1899, Ca' Pesaro Galleria Internazionale d'Arte Moderna, Venice)
Oil on canvas, 60 × 95 cm
Collection of Vladimir Chekanov, Moscow
It would not be an exaggeration to say that Malyavin and Arkhipov went down in the history of art not only with their (predominantly) red palette, but above all with their talented rendering of the emotion of joy - Malyavin's “Laughter” (1900, International Gallery of Modern Art, Palazzo Ca' Pesaro, Venice) literally ‘exploded’ the usual perceptions of a picture as a reflection of the real world. The canvas was prepared as a competition work for a medal of the Imperial Academy of Arts in St. Petersburg, but the board rejected the painting as showing too innovative an approach to painting. Malyavin did not grieve over that for long as almost immediately, already in 1900, “Laughter” was awarded a gold medal at the World Exhibition in Paris, which made the artist famous not only all over Russia, but all over the world. At the same exhibition in Paris, Arkhipov was awarded a bronze medal for his painting “On the Volga” (1889, State Russian Museum). On the wave of success, Malyavin presented to the public a large canvas, ‘Whirlwind’ (1906). It was acquired by the Tretyakov Gallery Board during the author's lifetime (which in itself is an honour) and since then has occupied pride of place in the permanent exposition.
Malyavin and Arkhipov, each in his own way, managed to find their own secret of emotional impact on the viewer and create a gallery of fresh and memorable images. In contrast to Malyavin's loud and somewhat scandalous fame, Abram Arkhipov's fame did not spread so widely, but among artists and collectors he had an impeccable reputation as a talented master. If in the pre-revolutionary period his oeuvre was dominated by genre works and landscapes, in the 1920s, he created a gallery of expressive folk images, among which prevailed ruddy and smiling peasant women full of vital energy, in bright outfits of Ryazan Province. Mikhail Nesterov called Abram Arkhipov, even in the last decade of his life, “bright, radiant, young, if not youthful” [3]. In the Soviet era, art critics and viewers perceived Archipov’s wholesome peasant women as the embodiment of the new life of the Soviet village freed from the landlord's yoke.
Arkhipov's life was linked to Moscow, where he developed the traditions of the Russian Realist school, taught for many years at the Moscow School of Painting, Sculpture and Architecture, and actively participated in the activities of the Association of Travelling Art Exhibitions and the Union of Russian Artists. In 1922, he was one of the first to join the Association of Artists of Revolutionary Russia, and five years later he received the title of People's Artist of the Russian Soviet Federative Socialist Republic. Malyavin participated in exhibitions of “Mir Iskusstva” [World of Art], and “Union of Russian Artists” since the time of their foundation, and after the revolution his paintings were exhibited by the Association of Artists of Revolutionary Russia. In 1922, Malyavin emigrated to France, therefore many of his later works are abroad.
There have been numerous attempts to ‘fit’ both painters into one or another art movement. Both Arkhipov and Malyavin got the ‘jab’ of Academism during their years of study at the Academy of Arts, which determined their virtuoso compositional skills and adherence to traditional painting techniques. Their art was contrasted with what, according to many, was a more refined art, Art Nouveau. Of no less influence on both artists was the ideology of traveller artists aimed at finding humanistic foundations of art. But Malyavin's painting gift was so different from the stylistics of traveller artists that the artist and critic Sergei Makovsky exclaimed in surprise: “Which of them, in the happy days of travelling triumphs, could think that from Repin’s studio, just like that, peasant man Malyavin would spring out and present himself Russia-wide so that his red whirling fabrics would make dizzy even the never-to-be-surprised Paris?” [4]
Attempts have also been made to refer both authors to bright representatives of Russian Impressionism, a complex and heterogeneous phenomenon that incorporated features of Realism, Plein-Airism and Expressionism. However, Alexander Benois confidently declared that Malyavin (for one) was no impressionist, because “he had never set himself the task of studying colours in plein-air, had never tried to convey the subtle charm of relationships, the palpitation of life, the poetry of the unexpected”[5]. True, Malyavin's painting was alien to subtle colouristic nuances, and the sweeping and somewhat rough manner of painting was rather close to the methods of the expressionists, in particular, to the Die Brucke (The Bridge) group, which first showed their provocative canvases in Dresden in 1905. The expressionists based their compositions on pure colour and form, they deformed bodies and combined broad, flat brushstrokes with a hard-edge black contour.
In the same years in Paris, the paintings of the fauvists were exhibited, where colour played a dominant role. The name of the group of artists came from the French word ‘les fauves’ - ‘wild beasts’, and it reflected the peculiarity of their painting style, which was distinguished by ‘wild’ and even aggressive expressiveness of colour. As André Derain wrote, the colours on their canvases ‘literally exploded with light’. Fauve painters sought to maximise the use of colouristic possibilities of painting. Nature served them not so much as an object for depicting, but as a reason for creating intense colour symphonies, without breaking with reality, though. The approach as such of fauvists or expressionists to creating a painting was in no way either thematically, or substantively, or emotionally similar to the artistic style characteristic of Abram Arkhipov or Filipp Malyavin.
Art critics often compared Malyavin and Arkhipov to the late Impressionism master Anders Zorn, whose art became popular with the artistic community after the Scandinavian Exhibition (1897) in St Petersburg. His virtuoso, broad-brushstroke painting, which became his ‘trademark’, and the unprecedented swiftness of his work astounded his contemporaries. Zorn came to Russia for a fortnight and gave public sessions of brushwork, which gathered artists. Being of a high opinion of his virtuoso professionalism, Alexander Benois noted that in comparison with him Malyavin was a “real savage of an artist who rejoiced over red calico as a Negro; a true artistic temperament not using a cold calculation in his work”[6]. Arkhipov did not escape comparison with the Swede either - Sergei Diaghilev called his painterly style “a chic technique `a la Zorn”[7].
In the early 20thcentury, a “new type of world vision and world perception”[8]
was being established, alien to rationalism and embodying the reality of life spontaneity governed by intuition, imagination and insight. Speaking about the origins of this kind of painting, Valery Turchin noted the influence of anarchism, which preached its own revolution, without bombs and terror, - a revolution in the minds[9]. Rapid advancement of the civilisation of technology and formation of a new mass industry were changing people’s idea of the picture of the world where everything natural, organic, spiritual, everything associated with the native soil was jeopardised. That is why the works of Malyavin and Arkhipov, which draw on folklore, were especially appreciated by both critics and the public for their careful preservation of the original Russian traditions expressed in colourful folk costumes, melodious singing, epic tales, cheerful folk ditties chastushki, and dances.
In keeping with the tradition of perceiving red as a beautiful and festive colour, inherent in people since their childhood, also noted by Vasily Kandinsky in his book “Concerning the Spiritual in Art”[10], Malyavin and Arkhipov used all hues of red in their works in a wide and varied way. Sometimes they were no more than modest brushstrokes (as in Arkhipov's landscapes), but often large planes covered with a tone of scarlet, crimson, pink, carmine, purple, or saturn red created a certain impression, raising the emotional mood of the work to the highest note. “Vermilion now rings like a great horn and is comparable to the thunder of drums” [11], - Kandinsky wrote, using a captivating analogy between the sound of colours in paintings and musical instruments. Red, he said, “has an inner, highly vivid, lively, restless appeal <...>. It glows in itself and does not radiate much vigour outwardly achieving a manly maturity”[12].
ABRAM ARKHIPOV Young Married Woman, 1917
Location unknown
Reproduced from: Rozhdestvenskaya N.I. People's Artist A. Ye. Arkhipov. Moscow, 1930
The properties of paint on the canvases of the masters are transformed into an artistic language, which, even more than 100 years later, is capable of engaging the viewer in the red whirlwind of emotional tension, filling their souls with joy, uplifting gaiety and optimism.
Кандидат искусствоведения, старший научный сотрудник отдела живописи второй половины XIX — начала ХХ века Государственной Третьяковской галереи, старший научный сотрудник сектора фольклора и народного искусства Государственного института искусствознания.
В рамках масштабной выставки «Адепты красного. Малявин & Архипов», проходившей в Инженерном корпусе Третьяковской галереи с 20 сентября 2024 по 23 февраля 2025 года, была подготовлена специальная лекционная программа. Проект объединил двух выдающихся мастеров русской живописи рубежа XIX–XX веков и был приурочен к двум памятным датам: 155-летию со дня рождения Филиппа Малявина (1869–1940) и 95-летию со дня смерти Абрама Архипова (1862–1930).
Первая часть кураторской экскурсии по выставке «Адепты красного. Малявин&Архипов» проходит в сопровождении куратора выставки Надежды Александровны Мусянковой — кандидата искусствоведения, старшего научного сотрудника отдела живописи второй половины XIX — начала XX века Государственной Третьяковской галереи. Эта экскурсия по выставке — уникальная возможность погрузиться в богатый мир русского искусства начала XX века через творчество Филиппа Малявина — одного из ярчайших художников, создавших свой неповторимый «малявинский» стиль.
Вторая часть экскурсии по выставке «Адепты красного. Малявин&Архипов» предлагает подробный обзор творчества Абрама Архипова. Куратор Евсеева Екатерина Дмитриевна, старший научный сотрудник отдела живописи 2-ой половины XIXв - начала XXв, рассказывает о талантливом русском художнике, ученике В.Е. Маковского, В.Г. Перова, В.Д. Поленова, чей творческий путь прошёл через многогранные этапы и глубокое погружение в искусство. На выставке мы увидим работы, в которых угадывается влияние учителей и художников итальянской школы. В начале своей карьеры Архипов экспериментировал с различными техниками и стилями, постепенно формируя свой уникальный художественный язык, наполненный любовью к русскому пейзажу и крестьянской жизни.